—
Больница на окраине Новосибирской области всегда считалась тихой. Невзрачное трёхэтажное здание из побелённого кирпича, старые тополя у забора, запах хлорки и варёной картошки из пищеблока. Местные знали: туда не едут лечиться — туда едут доживать.
Но осенью две тысячи двадцать пятого года в эту больницу поступила девушка. Не по скорой, не по направлению — она пришла сама. Тонкая, с тёмными кругами под глазами, в куцем осеннем пальто, которое висело на ней, как на вешалке. На ресницах — ещё не высохшие слёзы.
— Я знаю про вашу программу, — сказала она на регистратуре. — Про эксперимент. Я согласна.
Регистраторша подняла глаза. Перед ней стояла Женя. Обычная двадцатидвухлетняя Женя с карими глазами и русыми волосами, которые она нервно накручивала на палец. Ни красоты необычной, ни уродства — лицо как лицо. Одно только выражение — то ли отчаяние, то ли решимость, и то и другое вместе, и это было страшнее любого уродства.
—
## Часть первая. Вектор
Мама Жени умирала. Не метафорически — буквально. Рак поджелудочной, четвёртая стадия, метастазы в печень и лёгкие. Онколог в областном центре сказал это так буднично, словно сообщал прогноз погоды: «Шесть месяцев, может, восемь. Терапия — паллиативная». То есть — не для излечения, а чтобы не так болело, пока не станет совсем.
Женя не приняла. Она не могла принять. Это была её мама — единственный человек, который у неё был. Отец ушёл, когда Жене было три. Бабушка умерла в восемнадцатом. Двоюродная тётка в Кемерово — была, но как-то не очень. Только мама. Мама с её запахом ванильного мыла, мамиными блинчиками по воскресеньям, маминым голосом, который говорил: «Женька, ну всё будет хорошо», — и Женя верила, потому что если мама говорит, значит, так оно и есть.
А теперь мама говорила: «Не надо, доченька, пусть будет как будет».
Женя не послушала. Она полезла в интернет — не в открытый, а в те щели, куда нормальные люди не лазают. Форумы, тёмные темы, мутные знакомства. И нашла. Программу. «Экспериментальное лечение терминальных онкопациентов методом направленной нейрохимической модуляции». Переводя с научного: пациенту вводят сыворотку, сыворотка меняет что-то в мозге, и — теоретически — иммунная система начинает атаковать опухоль. Тело само себя лечит.
Сыворотка называлась «Вектор Ярости».
Звучало зловеще, но Женя не отступила. Она связалась с координатором программы — врачом по имени Сергей Петрович Голубев, который работал в той самой больнице на окраине. Голубев объяснил: сыворотку вводят не пациенту — а **донору**, здоровому человеку, чей биологический материал затем используется для переливания. Донор проходит через процедуру, его кровь и спинномозговая жидкость забираются, обрабатываются, и полученный препарат вводится больному.
— Побочные эффекты? — спросила Женя.
— Неизвестны, — ответил Голубев. — Это эксперимент. Ни один донор пока не пострадал. Но мы не можем гарантировать.
— А данные?
— Ваши биологические данные — образцы, анализы, результаты — станут собственностью программы. Вы не сможете их получить назад или использовать где-либо ещё. Это условие.
Женя кивнула. Ей было плевать на данные. Ей была важна мама.
—
## Часть вторая. Перерождение
Процедура прошла двадцать первого октября.
Женя помнила укол в позвоночник — длинная игла, холодный стол, ощущение, будто что-то горячее влили прямо в спинномозговую жидкость. Потом — темнота. Потом — свет, но другой: резкий, режущий, как будто лампа в операционной стала в десять раз ярче.
Очнулась она в палате. Двое суток без сознания, сказали ей. За это время с ней что-то случилось.
Она поняла это, ещё не встав. Руки — она подняла их перед собой — были белые. Не просто бледные, не «ну, мало загорала». Мертвенно-белые, как молоко, как мел, как кожа утопленника, которого вытащили из воды на третий день. Пигментация исчезла — полностью, равномерно, словно кто-то выкрутил на ноль ползунок «цвет» в настройках тела.
Она поднялась. Зеркало на стене.
Из зеркала на неё смотрел чужой человек. Худой — нет, не худой. **Истощённый.** Ключицы торчали, как лезвия. Рёбра просвечивали сквозь кожу, которая теперь, белая и тонкая, казалась полупрозрачной, будто папиросная бумага. Щёки впали, скулы обострились, глаза запали — и сами глаза… Они были карими. Ярко-карими. Не обычными, мягкими, как у прежней Жени. Яркими до неестественности, как два янтарных угля, которые светились изнутри, словно за ними горел огонь.
Волосы — тёмно-каштановые, почти чёрные. Прежде русые, теперь — тёмные, густые, тяжёлые.
Она стояла перед зеркалом, и внутри неё поднималось что-то, чему она не могла дать названия. Не страх. Не боль. Что-то горячее, тёмное, древнее, что текло по венам, как расплавленный свинец.
Медсестра, которая вошла с подносом, уронила поднос. Бульон разлился по полу.
— Что? — сказала Женя. И услышала свой голос. Он тоже изменился — стал ниже, суше, с хрипотцой.
— Н-ничего, — медсестра собрала судно и выбежала.
—
## Часть третья. Крах
Маме Жени начали вводить препарат. Первые три дня — улучшение. Она ела. Она улыбалась. Она назвала Женю «красавицей моей бледнолицей» — и Женя засмеялась впервые за месяц.
На четвёртый день — температура.
На пятый — рвота.
На шестой — мама перестала узнавать Женю. Лежала и смотрела в потолок пустыми глазами, а Женя сидела рядом, держала её за руку и говорила: «Мама, я тут. Мама, я рядом. Мама, всё хорошо, как ты говорила, всё будет хорошо».
На седьмой день — четырнадцатое ноября — в девять утра — сердечный приступ.
Женя была в коридоре, когда услышала длинный сигнал монитора. Один протяжный звук, который не кончался. Она бросилась в палату — и увидела: мама, неподвижная. Серая. И врачи — двое, уже зашли, уже возятся, но движения их медленные, бестолковые, бесполезные.
— Мы ничего не можем сделать, — сказал один. — Остановка сердца. Двадцать минут реанимации — безрезультатно. Простите.
Простите.
Это слово.
**Простите.**
Женя смотрела на маму. На её закрытые глаза. На её руки, которые ещё недавно гладили Женю по голове, а теперь лежали вдоль тела, как у куклы. И что-то внутри неё — то горячее, тёмное, древнее, что проснулось после укола — рвануло наружу.
—
## Часть четвёртая. Бойня
Первым полетел кардиомонитор. Женя сорвала его с кронштейна — одной рукой, словно это был не аппарат весом в пятнадцать килограммов, а коробок спичек — и швырнула в стену. Экран брызнул осколками. Капельница — следующая: Женя вырвала штатив из пола, бетон крошкой посыпался из-под крепления, и она размахнула им, как копьём, снося столик с инструментами, лампу, подставку для цветов.
Врачи — их было трое — бросились к двери.
Первого, Голубева, она настигла в дверном проёме. Ударила кулаком в лицо — и кулак вошёл в его лицо, как молот в переспелый помидор. Голубев упал, разбрызгивая кровь и зубы, и не встал. Второй врач — молодой, стажёр — попытался её обнять, задержать, и Женя ударила его головой в нос, а потом, когда он отшатнулся, схватила его за горло и **сжала**. Хруст. Тело обмякло. Третий — бежал по коридору, Женя догнала его в три шага, повалила на пол и била, била, била головой о кафель, пока кафель не стал красным.
Двое — убиты. Третий — в реанимации, но выжил, и потом написал отчёт.
Охрану вызвали через минуту. Трое мужчин — крепкие, в чёрной форме, с дубинками — вбежали в отделение.
Женя стояла посреди коридора, залитая кровью. Белая кожа, тёмные волосы, ярко-карие угли глаз. Она не дышала тяжело. Она не дрожала. Она стояла, как статуя, и смотрела на них.
Один из охранников — его звали Дмитрий — позже расскажет: «Она двигалась, как будто кто-то нажал ускоренную перемотку. Я даже руку поднять не успел, а она уже была рядом. Она выхватила мой пистолет из кобуры — просто вырвала, вместе с застёжкой — и я услышал выстрелы. Три. Игорь упал. Костя упал. Я упал. Она попала каждому в ногу — не убила, **подбила**, чтобы не бежали. Как будто играла».
Женя стреляла — по всем, кто двигался в её сторону, по всем, кто пытался её остановить. Не прицельно — не в голову, не в грудь. В ноги, в руки. Калечила, а не убивала. Пока.
—
## Часть пятая. Тишина
Она остановилась так же внезапно, как начала.
Пистолет — чужой, тёплый от её ладони, тяжелее, чем должен быть — Женя разжала пальцы, и он с грохотом упал на пол. Звук разнёсся по коридору, и в этом звуке было что-то окончательное, как точка в конце длинного предложения.
Женя опустилась на колени.
И заплакала.
Не так, как плачут в кино — красиво, одной слезой по щеке. Она **рыдала** — горлом, животом, всем телом, которое теперь, исхудавшее и белое, содрогалось так, что ребра проступали под кожей с каждым вздохом. Она звала маму. Шептала: «Мамочка, мамочка, прости меня, прости, я хотела спасти, я хотела, мамочка, пожалуйста». И слово «пожалуйста» было адресовано не живому человеку, а пустоте, которая осталась.
Кто-то из медсестёр, прятавшихся в ординаторской, позже скажет: «Я не могла на неё смотреть. Я боялась её — весь коридор в крови, три человека на полу, а она ревела, как ребёнок, как маленькая девочка, которая потеряла маму в толпе. И я подумала — а ведь она и есть маленькая девочька. Просто маленькая девочка, которой очень больно».
—
## Часть шестая. Превращение
Она перестала плакать. Вытерла лицо рукавом больничной одежды — жест обычный, домашний, не вязавшийся ни с кровью, ни с трупами, ни с дырками от пуль в стенах.
Потом переоделась. В сумке, которую она принесла с собой неделю назад, лежала запасная одежда. Чёрные трико — натянула на исхудавшие ноги. Носки — белые ноги, белые носки, и от этого сочетания что-то холодное пробегало по спине. Чёрная футболка — обтянула рёбра, ключицы, впалую грудь. Чёрная кофта — свободная, но не скрывающая того, что тело под ней стало чужим, неправильным, больным. Серые кеды — надела, зашнуровала. Собрала волосы в хвост — тёмно-каштановый, тугой, открывший бледную шею и острые скулы.
Из отделения она вышла тихо. Не бежала — шла. По пути зашла в операционную. Нашла шкафчик. В шкафчике — инструменты. Выбрала небольшой нож — хирургический, острый, блестящий. Спрятала. Стянула со стола пару латексных перчаток — надела. Белые руки в белых перчатках — всё белое, мертвенное, стерильное.
У выхода из больницы остановилась. Обернулась. Посмотрела на здание — на тусклые окна, на облупившуюся краску дверей, на тополя, которые уже сбросили листья.
— Теперь я — Женя Убийца, — сказала она. Не шёпотом, не крикнула. Голос ровный, тихий, хрипотца, и каждое слово — как гвоздь, вбитый в тишину. — И я отомщу каждому медику, каждой больнице — за то, что не смогли вылечить. Ни один пациент в этом районе больше не пострадает. Все будут здоровы. А те, кто не смог, кто не справился, кто сказал «мы ничего не можем сделать» — те узнают, каково это. Когда не можешь. Когда ничего не можешь. Когда умираешь, и некому помочь.
Она улыбнулась. Улыбка на мертвенно-бледном лице, с ярко-карими углями глаз и тёмно-каштановым хвостом, была такой, что охранник Дмитрий, который всё это видел с пола, куда он упал с простреленной ногой, потом три недели не мог спать.
—
## Часть седьмая. Погоня
Полицию вызвали через четыре минуты после начала инцидента. Через семь — первый патруль был у больницы. Через двенадцать — площадь оцепили.
Женя вышла из оцепления.
Нет — она **проскользнула**. Тихо, быстро, бесшумно. Сыворотка не просто лишила её пигмента и веса — она сделала её **другой**. Быстрее, сильнее, злее. Она перебежала через пустырь за больницей, нырнула в посадку, и когда патрульные с фонарями прочёсывали кусты, она была уже в трёхстах метрах, двигаясь по обочине дороги, как тень, как призрак, как то, чем она теперь стала.
Дежурный наряд — две машины — попытался её преследовать. Женя бежала, и полицейские бежали за ней, и не могли догнать. Она не бежала, как спортсмен. Она бежала, как животное — низко, экономно, каждый шаг выверен, дыхание ровное, ни единого лишнего движения. Серые кеды почти не касались асфальта.
Одна из машин попыталась её срезать — Женя перепрыгнула через капот, как кошка, и скрылась в тёмном дворе. Патрульные потеряли её между гаражами.
К утру она была уже за городом.
—
## Часть восьмая. Документ
Из служебной записки, составленной выжившим врачом-стажёром (фамилия не публикуется):
> «…Пациентка Евгения [фамилия не разглашается], донор экспериментальной программы «Вектор-1», была введена в протокол двадцать первого октября. После введения сыворотки зафиксированы радикальные соматические изменения: потеря пигментации кожи, критическое снижение массы тела, изменение цвета глаз и волос. Психологический профиль после процедуры — не определялся. После сообщения о смерти матери пациентки (которая проходила лечение в рамках той же программы) зафиксирован эпизод острой агрессии с нанесением телесных повреждений медицинскому персоналу, повлёкший смерть двух сотрудников и ранения ещё четырёх. Вероятная причина: комбинированное действие нейрохимической сыворотки «Вектор Ярости» и острого посттравматического стрессового расстройства, вызванного смертью близкого родственника. Пациентка скрылась с места происшествия. Местонахождение на момент составления документа — не установлено…»
В нижнем углу документа — пометка, сделанная от руки, синей ручкой, неровным почерком:
> «Не пациентка. Оружие. Мы создали оружие и не знаем, как его остановить.»
—
## Эпилог
Новосибирская область. Деревня Победа. Сентябрь, две тысячи двадцать шестого.
Небо серое. Тополя пожелтели. На дверях больницы — новая вывеска и домофон. Внутри — молодой врач, который знает правила: всегда улыбаться, всегда говорить «всё будет хорошо», никогда не говорить «мы ничего не можем сделать».
Он не знает, почему эти правила так важны.
Но кто-то знает.
Кто-то, кто ходит в чёрной кофте и серых кедах, с ножом в кармане и яростью в крови, с белой кожей и ярко-карими глазами, кто приходит, когда слышит, что кто-то умирает. Не чтобы спасти — чтобы проверить. Вылечили? Или снова — «простите»?
Если вылечили — уходит.
Если нет…
Последний раз её видели в августе. Женщина, которая стояла у больницы в Камне-на-Оби — стояла и смотрела, как выносят тело. Старик, восемьдесят один год, пневмония. Не вытащили.
Утром санитар нашёл записку на посту охраны. На белом листе, написанное от руки, ровным, аккуратным почерком:
> *Я приду за каждым, кто скажет «мы ничего не можем».*
> *Я — Женя Убийца.*
> *И я не сплю.*
Записку забрали в полицию. Дежурный, который её читал, попросил перевод в другой район. Ему отказали.
Он спит с включённым светом.
—
*Женю Убийцу не поймали. Её ищут — тихо, без широкой огласки, потому что огласка — это страх, а страх в больнице — это хуже любой болезни. Но ищут. Объявлен розыск. Описание разослано по всем отделам. Белая кожа. Худая. Ярко-карие глаза. Тёмно-каштановые волосы. Чёрная одежда. Серые кеды.*
*Очень быстрая.*
*Если вы увидите её — не бегите. Она быстрее.*
*Если вы врач — улыбайтесь. Говорите, что всё будет хорошо.*
*И молитесь, чтобы так и было.*
7
