«Глава 1. Чужой корт»
Запах разогретого на солнце акрила, смешанный с терпкой ноткой скошенной за оградой травы, был для неё привычнее любых духов. Он означал работу, пот и то особенное, пограничное состояние между спокойствием и взрывом, которое Алина ценила превыше всего. Здесь, на корте, всё было просто и честно: ты и мяч, твоя скорость, твой расчёт и твоя воля. Воля, которой у этой девушки с тёмными, собранными в тугой хвост волосами и цепким, как у птицы, взглядом, было с избытком.
Пробраться сюда, на элитный корт с идеально ровным покрытием и мягким, пружинящим под ногами грунтом, было маленькой авантюрой. Официально у неё не было сюда доступа, но Алина выучила расписание уборщика и время, когда охрана менялась. Это была не прихоть, а суровая необходимость. Её старый корт за стадионом, с выбоинами и провисшей сеткой, не давал того ощущения настоящей игры. А ей, чтобы расти, нужно было чувствовать сопротивление — не только соперника, но и самого места. Места, где играют сильные.
Она не заметила, как у трибуны собрались они. Сначала услышала смех — ленивый, раскатистый, какой бывает у людей, которым никогда и ничего не приходилось добиваться всерьёз. Трое парней сидели, развалившись, на пластиковых сиденьях. Алина на мгновение отвлеклась, смахнув капельку пота с ресниц, и поймала на себе взгляд. Даже не взгляд — прицел. Двое смотрели на неё с откровенным любопытством, как на зверька, случайно забредшего в их владения.
Тот, что стоял чуть поодаль, не смеялся. Он поигрывал ракеткой, перекидывая её из руки в руку, и на его губах змеилась ухмылка. Не открытая, а какая-то внутренняя, словно он знал наперёд всё, что здесь произойдёт. Светлые, чуть взъерошенные волосы, небрежно повязанная бандана, дорогая, но не кричащая спортивная форма. Он был в этом мире своим, и каждая чёрточка его лица говорила об этом. Он не спеша, мягким, почти кошачьим шагом, подошёл к сетке.
— Неплохой форхенд, — бросил он вместо приветствия. Голос был спокойный, с ленцой, но Алина уловила в нём что-то цепкое. — Только колено доворачиваешь плохо. И плечо зажимаешь.
Алина остановилась. Мяч, посланный в пустоту, глухо ударился о заднюю стенку и покатился по земле. Она не любила непрошеных советов. Тем более от самодовольных незнакомцев, которые смотрят на неё как на экспонат в кунсткамере.
— Я не зажимаю. Это моя стойка. — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Значит, стойка неправильная. — он ухмыльнулся ещё шире и протянул руку, перегнувшись через белую ленту сетки. — Женя.
Жест был барским, рассчитанным на то, что она непременно ответит. Алина секунду колебалась, глядя на его холёную ладонь с ровными, чистыми ногтями. В его кругу рукопожатия, наверное, раздавали, как конфеты. Она всё же пожала её, коротко и сухо, ощутив тепло и крепкое, но не сдавливающее пожатие.
— Алина.
— Очень приятно, Алина, — он чуть задержал её ладонь в своей, и от этого по спине пробежал холодок. — Раз уж ты тут, на моём корте, может, сыграем?
Это был вызов. Не предложение, а именно вызов, брошенный с высоты его положения. Его друзья притихли, ожидая представления. И Алина, которая не привыкла отступать, кивнула.
Поначалу всё шло хорошо. Евгений играл небрежно, словно давая ей фору, позволяя войти в ритм. Его удары были точны, но лишены той убийственной силы, которая, Алина чувствовала, скрывалась в его мышцах. Она двигалась легко, предугадывая траекторию, и даже заработала несколько очков на его ошибках. Друзья его притихли, с интересом наблюдая, как неизвестная девчонка теснит их приятеля.
Но потом он включился. Это произошло без предупреждения. Один удар — и мяч просвистел мимо её ракетки, едва не задев ухо. Второй — и он вонзился в самый угол корта так, что догнать его не было никакой возможности. Темп ускорился вдвое. Евгений больше не рисовался, он играл, и играл блестяще, выматывая её, заставляя метаться по задней линии.
Алина упрямо поджала губы. Пот заливал глаза, ноги налились свинцом, но она не сдавалась, отбивая всё, до чего могла дотянуться. В один из моментов, когда мяч летел почти параллельно сетке, она применила обманный манёвр. Замахнулась для сильного удара, но в последний момент смягчила кисть, направив мяч «свечой» низко над сеткой. Женя не ожидал, застыв на мгновение.
— Э! — раздался грубый окрик с трибуны. Один из его друзей, коренастый парень, вытянул руку с поднятым большим пальцем, резко опустив его вниз. — Это был «кикс»! Не считается!
Алина вспыхнула. Нечестно? Это был чистейший укороченный. Но она промолчала, стиснув зубы. Она снова собралась, пытаясь войти в ритм. Ей даже удавались неплохие розыгрыши, она вытягивала почти безнадёжные мячи. Но скользкая, подлая мысль, что эти люди играют по иным правилам, уже засела в голове.
Развязка была такой же грязной, как и их ухмылки. Она услышала шорох за спиной, но не придала значения. А в следующую секунду ледяная струя воды обрушилась на неё сверху, заливая лицо, волосы, плечи. Алина ахнула, отшатнувшись и едва не выронив ракетку.
— Ой, — послышался издевательски-сладкий голос. Тот самый коренастый друг Жени стоял со шлангом в руках, и вода ещё стекала с чёрного резинового наконечника. — Кажется, небольшой дождик. Случайно.
С трибуны донёсся гогот. Мокрая футболка прилипла к телу. Вода стекала по лицу, смешиваясь с потом и горечью обиды. Руки дрожали, но не от холода. От злости. Алина вытерла лицо тыльной стороной ладони. Женя смотрел на неё, но на его лице не было ни смеха, ни сочувствия — только странное, оценивающее выражение. Чего он ждал? Слёз? Истерики? Она не доставит им такого удовольствия.
Она сжала ракетку и встала на исходную. Игра продолжилась. На мокром, скользком покрытии передвигаться было почти невозможно. В один момент, пытаясь дотянуться до мяча, Алина почувствовала, как подошва кроссовок скользит по луже. Она всем корпусом завалилась в сторону, но, невероятным усилием удержав равновесие, отбила мяч, переправив его на сторону противника. Никто не зааплодировал. Только гогот стал чуть тише.
Матч закончился её поражением. Ожидаемо. Но проиграла она не ему, а обстоятельствам. Женя, насвистывая, подошёл к сетке. Он был свеж, доволен, ни одна капля пота не испортила его идеальный вид. Он сжал кисть в кулак и протянул ей, словно предлагая стукнуться.
— Неплохо, — бросил он с кривой усмешкой. — Для девчонки.
Это «для девчонки» резануло острее ледяной воды из шланга. Алина посмотрела на его кулак, потом подняла взгляд на его лицо. Вода всё ещё капала с её волос на ресницы, но взгляд её был сухим и колючим, как лезвие.
— А ты — неплохой игрок, — произнесла она тихо, но чётко, чеканя каждое слово. — Жаль только, что победа тебе важнее чести.
Она не ударила по его кулаку. Просто повернулась, закинула сумку на плечо и зашагала прочь, чувствуя, как мокрая одежда холодит разгорячённое тело, но ещё сильнее холодило душу унижение. За спиной она слышала, как его дружки, спохватившись, начали громко и наигранно хохотать, обсуждая её уход.
А Женя остался стоять, всё ещё держа кулак на весу. Он смотрел ей вслед, пока её прямая, упрямая спина не скрылась за оградой корта. Ухмылка сползла с его лица. Он опустил руку. Она играла честно. Она боролась до конца, не захлебнувшись ни водой, ни унижением. А то, что вытворяли его друзья, было подлостью. И она единственная, кто показала им это. Что-то в этой колючей девчонке, в её мужской хватке и женской гордости, зацепило его. Заинтересовало. Очень сильно заинтересовало.
Следующие недели прошли для Алины как один сплошной, изматывающий сет. Небольшие региональные турниры, на которых она выкладывалась до последнего, не приносили громкой славы, но ковали характер. О ней ещё никто не знал. Она была одной из десятков подающих надежды, «тёмной лошадкой», чьё имя пока ничего не говорило ни судьям, ни зрителям. Но тренер её старой спортшколы уже смотрел на неё иначе — с тем прищуром, которым оценивают будущий, ещё не огранённый алмаз.
В один из таких серых, заполненных рутиной дней, Алина, уставшая до звона в мышцах, пришла на старый корт. Тот самый, с выбоинами. Здесь было пусто и тихо, только ветер гулял меж ржавых стоек. Она тренировалась сама, отрабатывая подачу. Мышцы гудели, но она, заглушая усталость, вновь и вновь посылала мяч в размеченный мелом квадрат.
Решив сделать перерыв, она рухнула на скамейку, с жадностью схватившись за свою спортивную сумку. В боковом кармане лежала бутылочка с питьевым йогуртом — маленькая слабость, которую она позволяла себе после особенно изнурительных тренировок. Непрозрачный, белый пластик был прохладным и приятным на ощупь. Она открутила крышечку и, запрокинув голову, сделала большой глоток.
В первый момент ей показалось, что просто комочек. Густой, плотный, он скользнул на язык. Но затем этот комочек… шевельнулся. А следом — ещё один. Мерзкое, склизкое копошение во рту. Вкус был не кисломолочным, а землистым, тошнотворно-прелым.
Алину вырвало гортанным спазмом. Она сплюнула, и вместе с белой жидкостью на асфальт выпали они. Мелкие, извивающиеся, бледно-кремовые личинки. Они извивались в лужице йогурта, и их было много.
Крик застрял в горле. Бутылочка выпала из ослабевшей руки, залив всё вокруг белой жижей с отвратительными вкраплениями. Алина продолжала сплёвывать, до рвотных позывов, пытаясь избавиться от ощущения, будто они всё ещё ползают по нёбу, дёснам и языку. Её трясло. Она видела такое только в фильмах ужасов.
Как она добралась домой, почти не помнила. В ванной она яростно тёрла зубы щёткой, потом намыливала рот мылом, полоскала водой, снова мылом, снова тёрла, пока дёсны не начали кровить. Вкус мыла, смешанный с воспоминанием о том прелом, мерзком привкусе, вызвал новый приступ тошноты. Но личинок больше не было. Только страх, липкий и холодный, поселившийся где-то под сердцем. Она всегда пила эти йогурты. Всегда покупала их в одном и том же магазине у дома. Это не могло быть случайностью. Но кто? Кто мог сотворить с ней такое?
Ответа не было.
Прошло время. Рана от того отравления затянулась, оставив шрам на душе. Алина с головой ушла в тренировки, стараясь забыться. И когда давний знакомый, весельчак и балагур Дэн, пригласил её на вечеринку, она после долгих сомнений согласилась. Ей нужно было развеяться, увидеть других людей, вспомнить, что мир не состоит только из теннисных кортов и подлых ударов в спину.
Она не знала, кто организатор. Знала только, что вечеринка тематическая, в стиле Древнего Египта, и что соберётся «приличная» публика. Поэтому надела простое, но элегантное коктейльное платье тёмно-синего цвета — единственное, что у неё было для «выхода в свет». Оно не было похоже на костюм Клеопатры, но сидело безупречно.
Когда она вошла в арендованный лофт с высокими потолками, то сразу поняла свою ошибку. Это был не просто маскарад, это была выставка тщеславия. Девушки, блистая золотом и стразами, плыли по залу в одеяниях, стилизованных под туники египетских богинь. Кто-то в роскошном, расшитом бисером наряде царицы, с чёрным париком и золотыми браслетами до локтей, кто-то — в мужском костюме с нарисованным фараонским воротником. Все они были из одного теста — надменные, холёные, с томными взглядами и презрительно изогнутыми губами.
Алина со своим скромным платьем и без единого украшения была здесь чужеродным элементом. И они это заметили.
— Ой, смотрите-ка, кто пришёл, — пропела одна из них, высокая брюнетка в образе Нефертити, лениво оглядывая Алину с ног до головы. — Видимо, тема вечеринки — «прийти в чём попало»?
Её спутницы поддержали её смехом, переглядываясь. Алина сжала клатч, но сдержалась, сделав вид, что не слышит.
— Милочка, вы, наверное, ошиблись дверью, — не унималась «Нефертити», подойдя ближе. — Здесь вечеринка для элиты. Ты, судя по всему, из массовки?
Это был прямой выпад. Алина остановилась и медленно повернулась к ней. Её голос прозвучал тихо, но отчётливо, и каждая согласная звенела, как струна:
— Если «элита» определяется только стоимостью тряпок и умением хамить, то я, пожалуй, рада, что не вхожу в ваш круг. Предпочитаю более качественные критерии отбора.
Глаза брюнетки гневно сузились. Она не ожидала отпора. Девушка сделала шаг вперёд и с силой толкнула Алину обеими руками в плечи. Это было неожиданно и подло. Алина, потеряв равновесие, отшатнулась назад и врезалась спиной в высоченную, искрящуюся в свете софитов пирамиду из бокалов с шампанским.
Звон разбитого стекла на мгновение перекрыл музыку. Пирамида рухнула, окатив Алину фонтаном шампанского и градом осколков. Она рухнула на пол, больно ударившись боком и порезав ладонь. Весь зал на секунду затих, а затем взорвался хохотом и гвалтом. Кто-то достал смартфон и начал снимать. Вспышки камер слепили, как фотовспышки папарацци.
— Смотри, как мышь намокла! — закричал кто-то. — Выкладывай в сеть!
Алина, превозмогая боль и дрожь во всём теле, медленно поднялась. Мокрое платье облепило фигуру. Волосы растрепались. С ладони капала кровь. Но она не плакала. Она стояла, прямая как струна, среди этого моря веселящихся и снимающих её позор людей. Она видела их лица — искажённые смехом, любопытством, презрением. И в этот момент она поняла чётко и ясно: это не её мир. Это зверинец.
Не сказав больше ни слова, даже не взглянув на обидчицу, которая торжествующе улыбалась, она быстрым шагом пошла к выходу. Шла, хрустя осколками, оставляя за собой мокрые следы. Ей вслед летели смешки и колкости, но она их почти не слышала за пульсирующим шумом в ушах.
Только когда тяжёлая дверь лофта захлопнулась за её спиной, отрезав её от этого скопища фальшивого золота и настоящей грязи, Алина дала волю слезам. Но и плакала она, сжимая зубы, чтобы не завыть в голос. Это был не конец. Это была закалка.
Больше никаких мажоров. Никаких вечеринок для «элитных детишек». Только спорт. Только честная игра. И когда-нибудь они запомнят её имя. Не как посмешище, а как победительницу.
«Глава 2. Шрамы»
Время — странная материя. Оно способно затягивать раны, но рубцы остаются навсегда. Алина чувствовала эти рубцы каждый раз, когда смотрела на свою правую ладонь, туда, где острый осколок бокала оставил тонкую, белёсую полоску. Шрам зажил, но память о том вечере — о хохоте, о презрительных улыбках, о липком шампанском, стекающем по волосам — осталась глубоко внутри, как заноза, которую не вытащить.
Решение пришло к ней в ту же ночь, когда она, дрожащая и униженная, отмокала в горячей ванне, смывая с себя остатки чужого праздника. Хватит. Больше никаких компромиссов. Никаких вечеринок для богатых бездельников. Никаких попыток играть по чужим правилам. Её мир — это прямоугольник корта, разделённый белой сеткой. Здесь всё честно. Здесь побеждает сильнейший, а не тот, у кого толще кошелёк.
Прошли недели. Месяцы. Алина работала на износ. Тренировки сменялись пробежками, пробежки — часами отработки подачи и приёма. Её старый тренер, седой и прокуренный Виктор Семёнович, только качал головой, глядя на то, с какой одержимостью девчонка выкладывается на корте. Он видел многих — и сдавшихся, и выгоревших, и просто ленивых. Но такого огня, такого холодного, расчётливого упрямства он не встречал давно.
— Загонишь ты себя, Аля. — ворчал он, когда она в двадцатый раз подряд отрабатывала косой удар слева. Мячи, посланные пушечными ударами, врезались в сетку, и каждый следующий был точнее предыдущего.
— Ничего, — отвечала она, стирая пот со лба тыльной стороной ладони, перемотанной эластичным бинтом. — Загоню — значит, будет повод отдохнуть.
И этот труд начал приносить плоды. Сначала — победа на городском турнире. Затем — полуфинал областного. Её имя, пока ещё негромко, но уже начало звучать в узких спортивных кругах. Алина получила приглашение на небольшое интервью для регионального спортивного телеканала. Это был шанс. Шанс заявить о себе, пусть и на скромном уровне.
В день записи она волновалась так, как никогда не волновалась перед матчем. В студии, пропахшей разогретым пластиком и кофе, было холодно. Яркий свет софитов слепил, а огромный объектив камеры смотрел на неё как чёрный, немигающий глаз. Журналистка, усталая женщина с химической завивкой и натянутой улыбкой, задавала стандартные вопросы: «Как вы пришли в спорт?», «Кто ваш кумир?», «Какие планы на будущее?».
Алина отвечала вежливо, стараясь, чтобы голос не дрожал. Она улыбалась, когда нужно, шутила, когда это было уместно. Но внутри был страх. Страх показаться недостаточно хорошей, недостаточно интересной. Когда запись закончилась, и гримёрша начала снимать с неё тонны пудры, Алина почувствовала опустошение. Она посмотрела на себя в зеркало — красивая, подтянутая, с аккуратно уложенными волосами — и вдруг поняла, что всего этого катастрофически мало. Эфир на региональном канале в два часа дня — это не слава. Это просто строчка в резюме. Никто о ней по-прежнему не знал, как о серьёзной теннисистке. Она была никем.
Именно с этим чувством — горьким, как полынная настойка, осознанием собственной незначительности — она сидела через несколько дней в небольшом кафе недалеко от своего дома. За окном моросил мелкий, противный дождь, размывая очертания города. Алина заказала чашку чая с чабрецом и бездумно смотрела, как струйки воды стекают по стеклу. Внутри было тихо и пусто. На столике перед ней лежал потрёпанный блокнот с записями тренировок и ручка, которой она нервно постукивала по столу.
Она не сразу заметила его. Лишь когда тень упала на её столик, заслонив скупой дневной свет, Алина подняла голову. Сердце дёрнулось, пропустив удар. Перед ней стоял Евгений. Тот самый. Без банданы, в простой серой толстовке, но от этого не менее узнаваемый. Его волосы, влажные от дождя, чуть вились у висков. На губах не было привычной ухмылки — только какое-то странное, несвойственное ему выражение. То ли смущение, то ли… сожаление?
— Привет. — сказал он тихо. Его голос звучал иначе, чем тогда, на корте. Без металла, без ленцы.
Алина вся подобралась, как зверёк, почуявший опасность. Внутри мгновенно поднялась волна холодной ярости. Все воспоминания — шланг с ледяной водой, гогот его друзей, унизительное «неплохо для девчонки» — накрыли её с головой.
— Что тебе нужно? — её голос прозвучал резче, чем она хотела.
— Можно? — он указал на свободный стул напротив.
— Нельзя. Я не подаю милостыню.
Женя на секунду замер, затем криво усмехнулся, но не обиделся. Просто стоял, переминаясь с ноги на ногу, и выглядел при этом… растерянным? Это было так непривычно, что Алина чуть смягчилась.
— Я всего на минуту, — он всё же присел, но на самый краешек стула, словно готовый в любой момент вскочить. — Я тебя искал, если честно. Хотел сказать… — он запнулся, подбирая слова. — Та вечеринка. В египетском стиле. Я не знал, что всё так обернётся. Я видел, что случилось, уже после того, как ты ушла. Эти девки… они мне не друзья, так, прихлебатели. Я правда не думал, что они на такое способны. Мне жаль. Искренне.
Алина слушала его, скрестив руки на груди, и её лицо оставалось непроницаемым. Слова извинения, такие правильные и гладкие, скользили мимо, не задевая. Слишком поздно. Слишком много было грязи.
— Ясно, — сухо ответила она. — Это всё?
— Постой, — он поднял руку, призывая её не уходить. — Та вечеринка… Это была моя вечеринка. Я её организовал. И то, что там произошло — это и моя вина тоже.
На этих словах Алина резко изменилась в лице. Глаза сузились, превратившись в две тёмные щёлочки. Скулы заострились.
— Твоя? — переспросила она почти шёпотом, и в этом шёпоте звенела сталь. — Так это ты устроил тот балаган? То шоу, где меня выставили посмешищем? Спасибо, что просветил. Теперь я точно знаю, кому обязана тем чудесным вечером.
Она схватила свой блокнот и начала подниматься. Женя, опередив её движение, встал и преградил путь к выходу.
— Подожди! Дай мне договорить. Пожалуйста.
Она замерла, глядя на него снизу вверх. Парень был выше почти на голову. Вблизи она заметила то, чего не видела раньше: лёгкие тени под его глазами, тонкую, едва заметную линию шрама на подбородке.
— Я хочу всё исправить, — сказал он твёрдо. — Мой отец владеет клубом «Олимп». Слышала о таком?
Алина не могла не слышать. «Олимп» был лучшим теннисным клубом в регионе. Элитное место с идеальными кортами, лучшими тренерами и астрономическими ценами на членство. Мечта любого спортсмена.
— Я знаю, как ты тренируешься, — продолжил Женя, и в его голосе больше не было ни ленцы, ни насмешки. — Я навёл справки. Ты талантлива. Очень. Но на старом корте и без нормального тренера ты пробьёшь себе дорогу лет через десять. Если вообще пробьёшь. Я предлагаю тебе другое. Тренируйся в «Олимпе». У лучших тренеров. У моего отца есть всё, что тебе нужно.
Алина молчала, переваривая услышанное. Это было слишком. Слишком щедро, и довольно неожиданно. И очень подозрительно.
— И что ты хочешь взамен? — спросила она прямо. В её мире ничто не давалось даром. — В чём подвох?
— Никакого подвоха, — он покачал головой. — Я хочу просто… помочь. Правда.
Она усмехнулась, но усмешка вышла горькой.
— Помощь бесплатной не бывает. Сколько будет стоить обучение? У меня нет таких денег, ты, наверное, не понимаешь, но…
— Я оплачу, — перебил он её. — На первых порах. Пока ты не встанешь на ноги и не начнёшь выигрывать серьёзные турниры с призовыми. Считай это… спонсорством. Инвестицией в твой талант.
Вот теперь Алина взорвалась. Внутренний стержень, который держал её всё это время, завибрировал от гнева.
— Спонсорством? — она почти выплюнула это слово. — Ты хочешь меня купить? Как куклу? Обеспечить, чтобы я была тебе обязана? Я не продаюсь, Женя. Ни за деньги, ни за корты, ни за что. Мои родители живут в другом городе, они высылают мне столько, сколько могут. Остальное я привыкла зарабатывать сама. Пойду бариста, на подработку, куда угодно, но я не буду никому обязанной. Тем более тебе.
Она развернулась, чтобы уйти, чувствуя, как горят щёки и как бешено колотится сердце. Но он в два быстрых шага снова оказался перед ней. Близко. Очень близко. Она почувствовала запах его парфюма — свежий, с древесными нотками.
— Я не хочу тебя покупать, — произнёс он тихо, но очень серьёзно. — Я просто… не хочу быть той скотиной, каким ты меня считаешь. Дай мне шанс доказать, что я не такой. Просто обдумай моё предложение. Это всё, о чём я прошу.
В его глазах, обычно таких насмешливых и пустых, сейчас было что-то другое. Что-то, похожее на отчаянную мольбу. Алина замерла на секунду. Вся её злость вдруг наткнулась на невидимую стену.
— Я подумаю, — выдавила она наконец. — Но ничего не обещаю.
И, не дожидаясь ответа, обошла его и быстрым шагом вышла из кафе, вдохнув сырой, холодный воздух.
Домой она добралась уже в сумерках. Весь вечер её мысли кружили, как осенние листья на ветру. Предложение Жени было сумасшедшим, но… чертовски заманчивым. С одной стороны — гордость, независимость, нежелание быть кому-то обязанной. С другой — «Олимп». Лучшие тренеры. Шанс вырваться из нищеты и безвестности. Шанс, которого может больше никогда не представиться.
Приняв душ и разогрев вчерашний ужин — гречку с куриной грудкой — она уселась с ногами на старенький диван и набрала номер Максима. Ей необходимо было выговориться, услышать мнение человека, которому она доверяла.
Длинные гудки сменялись один за другим. Наконец, после пятого, в трубке раздался знакомый, чуть сонный голос:
— Алло? Аля? Что-то случилось?
— Привет, Макс. Нет, ничего не случилось. Просто… мне нужно с тобой поговорить. Это важно.
И она рассказала ему всё. Про встречу в кафе, про извинения Жени, про его предложение, про «Олимп», про свои сомнения. Максим слушал молча, не перебивая, и чем дольше он молчал, тем тяжелее становилось у Алины на душе.
— Я категорически против, — отрезал он, когда она закончила. Его голос был жёстким и холодным. — Аля, ты с ума сошла? Связаться с этими людьми? После всего, что они тебе сделали?
— Но он извинился, Макс. И он, кажется, действительно сожалеет…
— Кажется! — перебил он её с горечью. — Тебе не кажется, а я тебе точно говорю: этот Женя — мутный тип. Скользкий. Он себе на уме. Избалованный мажор, который привык получать всё, что захочет. А сейчас он захотел новую игрушку. Тебя.
Алина закусила губу, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения.
— Ты его совсем не знаешь.
— А ты знаешь? — парировал он. — Ты видела его всего пару раз, и оба раза это закончились катастрофой для тебя. Червей в йогурте помнишь? А падение в шампанское? Откуда ты знаешь, что это не его рук дело? Может, это он над тобой так изощрённо издевается?
Это была страшная мысль. Алина не думала об этом в таком ключе. Она сидела, сжавшись в комок, и в трубке слышалось только её неровное дыхание.
— Я не верю в это. — прошептала она.
— А зря, — жёстко ответил, идя наотрез. — В любом случае, Аля, я прошу тебя: не ввязывайся в это. Ты справишься сама. Ты сильная, ты всегда справлялась. Я в тебя верю.
Его слова поддержки немного успокоили её. После разговора она ещё долго сидела в темноте, глядя на огни города за окном. Максим был её другом, той самой опорой, ведь они дружили и знали друг друга с самого детства. Но в глубине души, там, где жило её спортивное честолюбие, уже был зажжён маленький, дрожащий огонёк надежды. И этот огонёк, как она ни пыталась, не желал гаснуть.
Решение далось тяжело. Алина не спала почти трое суток, взвешивая все «за» и «против». Она представляла, как войдёт в двери «Олимпа», как встанет на идеальный, ровный грунт, как будет слушать наставления лучших тренеров. И как потом, на турнирах, будет смотреть в глаза своим обидчикам, уже не как жертва, а как равная. Или даже сильнейшая.
Гордость кричала: «Не смей!». Честолюбие шептало: «Соглашайся». И она согласилась.
Первый визит в «Олимп» был похож на сон. Огромный комплекс с панорамными окнами, сверкающие чистотой раздевалки, запах дорогого покрытия и… тишина. Не та гулкая тишина её старого, разбитого корта, а особенная, уважительная тишина места, где работают профессионалы. Женя встретил её у входа. Он был подчёркнуто вежлив и спокоен, хотя в его глазах плясали искорки довольства.
— Пойдём, — сказал он. — Отец тебя ждёт.
Отец Евгения, хозяин этого великолепия, оказался именно таким, каким Алина его и представляла. Высокий, седовласый мужчина с тяжёлым, властным взглядом и морщинами, прорезавшими лицо глубокими бороздами. Он окинул Алину оценивающим взглядом, и в этом взгляде не было ни капли тепла или заинтересованности. Только скепсис.
— Это она? — спросил он у сына, игнорируя саму Алину. — Та самая?
— Да, пап, — Женя положил руку отцу на плечо. — Просто посмотри, как она играет. Я прошу.
Отец хмыкнул. Было видно, что он не привык тратить время на сомнительные проекты. Но сыну, видимо, отказать не мог.
— Хорошо. Двадцать минут. Покажи, на что ты способна.
И Алина показала. Выйдя на корт, она забыла обо всём. О страхе, о сомнениях, о властном отце, сверлящем её спину взглядом. Она играла так, как не играла никогда. Каждый удар был выверен, каждое движение отточено до автоматизма. Она отбивала мячи, которые, казалось, отбить невозможно, носилась по корту, как ураган. Когда тренерский свисток известил об окончании отведённого времени, она, тяжело дыша, обернулась к стеклянной ложе.
Отец Жени медленно, очень медленно кивнул.
— Ладно, — произнёс он сухо. — Пусть занимается. Посмотрим.
Позже, когда они с Женей остались на корте вдвоём, он предложил сыграть партию.
— На кону — ужин. Твой проигрыш — ты готовишь. — ухмыльнулся он.
Алина приняла вызов. Это была схватка, полная азарта и напряжения. Первый сет остался за ним — его подача была невероятно мощной, и пару раз она просто не успевала среагировать. Но во втором сете Алина, скрипя зубами, переломила ход игры. Она нашла его слабое место — удар слева с задней линии, когда он чуть запаздывал с разворотом корпуса. Она атаковала именно туда, выматывая его, заставляя ошибаться. Второй сет она вырвала на тай-брейке, едва переводя дыхание.
Третий сет стал решающим. Силы были на исходе, но ярость и азарт гнали её вперёд. В последнем розыгрыше, когда мяч после её косого удара вонзился точно в угол, вне досягаемости ракетки Жени, она, наконец, выдохнула. Победа.
Она подошла к сетке, переводя дыхание. Женя стоял напротив, улыбаясь. В его глазах было что-то новое. Не насмешка, не удивление. Уважение.
— Неплохо для девчонки? — спросила она, скопировав его интонацию.
Он усмехнулся и покачал головой.
— Неплохо для любого игрока. — ответил он. — Ты меня раскусила. Мой бекхенд, да?
— Ты слишком поздно доворачиваешь корпус. Теряешь полсекунды, и удар уходит в «молоко». — подтвердила она.
Женя смотрел, как она, развернувшись, идёт к скамейке. Алина подняла свою спортивную сумку, достала бутылку с водой. Но прежде чем сделать глоток, она вдруг замерла. Внимательно, пристально, на свет проверила содержимое. Понюхала. И только убедившись, что всё в порядке, сделала несколько жадных глотков.
Женя заметил это. И внутри у него что-то неприятно сжалось. Он помнил истории, которые рассказывали в клубе. О червях. Он тогда не поверил. А теперь видел этот жест — инстинктивный, доведённый до автоматизма жест человека, который однажды уже обжёгся. И он понял, что всё было правдой.
Алина была интересна. Очень интересна. Она была честной, колючей, сильной и пугающе самостоятельной. Она хотела сама за себя платить. Сама решать свои проблемы. Она нашла его слабое место и безжалостно использовала его. И она боялась, до дрожи, до паранойи боялась предательства, но не показывала этого, пряча страх за броней язвительности и упрямства.
С этого дня Женя начал смотреть на неё иначе. Это было уже не любопытство, не желание самоутвердиться. Это было начало совсем другого чувства.
Прошло несколько недель. Тренировки в «Олимпе» шли полным ходом. Алина прогрессировала с невероятной скоростью, впитывая знания как губка. Она почти не виделась с друзьями Жени, за что была благодарна. С ним самим они общались сдержанно, но та стена холода, что стояла между ними, дала тонкую, почти незаметную трещину. Они обменивались шутками, он подвозил её пару раз до дома, и эти поездки были полны лёгких, ни к чему не обязывающих разговоров.
В тот день Алина сидела в раздевалке после изнурительной тренировки. Мышцы приятно ныли, в голове был лёгкий, звенящий туман усталости. Она потянулась за смартфоном, чтобы проверить время, и увидела на экране два уведомления. Сообщения. С неизвестного, скрытого номера.
Она открыла первое. Сердце пропустило удар.
«Ненавижу тебя. Чтобы ты проиграла».
Пальцы похолодели. Она быстро, нервно открыла второе, пришедшее через несколько секунд после первого.
«Надеюсь, ты сломаешь ногу».
В раздевалке было тепло, но Алину пробрал озноб. Она сидела, сжимая смартфон в руке, и не могла оторвать глаз от этих коротких, злых строк, написанных безличным белым шрифтом на тёмном фоне. Кто? Кто мог желать ей такого?
— Алин! Ты идёшь? — её окликнул партнёр по тренировке, Антон, просунув голову в дверь раздевалки.
— Да, иду. — ответила она механически, быстро убирая телефон в сумку. Сообщения она удалять не стала. Это были улики. Свидетельства того, что всё происходящее с ней — не случайность и не плод её воображения.
Ледяной липкий страх, знакомый до тошноты, снова сжал её горло. Враг был не где-то снаружи, в мире надменных мажоров. Враг был рядом. И он желал ей зла.
«Глава 3. Очертания в темноте»
Вечер опустился на город незаметно, как вуаль. Небо из серого стало сизым, потом налилось чернильной синевой, и на нём проступили первые, ещё робкие звёзды. Алина этого почти не замечала. Она стояла на старом уличном корте — не на том, разбитом, а на другом, чуть лучше, но всё ещё далёком от идеала «Олимпа». Здесь, за высокой сеткой-рабицей, в окружении старых тополей, было тихо и пустынно. Единственный фонарь, висевший на покосившемся столбе, заливал корт мертвенным, желтоватым светом, в котором мошкара плясала свой безумный танец.
Тренировка шла к концу. Алина отрабатывала подачу — механически, раз за разом посылая мяч в размеченный квадрат. Звук удара — резкий, хлёсткий — эхом разносился по пустырю, вспугивая невидимых птиц в кронах деревьев. Каждый мускул в её теле был натянут до предела, но это было приятное, рабочее напряжение. Оно помогало не думать. Не думать о странных сообщениях, которые продолжали приходить на её смартфон. Не думать о том, что за ней кто-то следит. Просто бить. Бить и бить, пока мысли не растворятся в ритме движений.
Очередной мяч улетел в темноту за пределы корта. Алина, тяжело дыша, вытерла пот со лба и пошла подбирать его. И замерла.
За сеткой, метрах в двадцати, стояла фигура. Человек в чёрном. Глубокий капюшон толстовки был низко надвинут на лицо, скрывая его в густой тени. Свет фонаря не доставал до него, и фигура казалась сгустком тьмы, отделившимся от остальной ночи. В руке незнакомца что-то блеснуло. Короткий, холодный, металлический отблеск.
Нож.
Сердце Алины рухнуло вниз, в ледяную пропасть, а затем бешено заколотилось о рёбра. Воздух стал густым, как дымовая завеса. Она не могла пошевелиться, не могла отвести взгляд от этого жуткого, молчаливого силуэта.
Незнакомец шагнул к калитке. Та была не заперта — здесь никогда ничего не запирали, это был забытый богом и людьми уголок. Алина услышала скрип петель, и этот звук вывел её из оцепенения. Незнакомец переступил порог корта и ускорил шаг. Он перешёл на бег. Быстрый, хищный, целенаправленный бег человека, у которого нет сомнений.
Алина рванулась с места. Она знала этот корт как свои пять пальцев. Знала каждую выбоину, каждую ямку, каждый недостаток. И она знала, что главный выход — через калитку — уже отрезан. Оставался только один путь. В дальнем, левом от входа углу корта, где сетка-рабица была старая, провисшая, и где-то год назад местные мальчишки сделали в ней разрез, чтобы лазить на корт бесплатно. Работники корта не спешили его заделывать — лишь кое-как стянули края проволокой. Но там оставалась щель. Узкая, острая, но достаточная, чтобы протиснуться.
Она бежала, не чуя под собой ног. Кроссовки гулко стучали по асфальту. В ушах свистел ветер, смешанный с собственным прерывистым дыханием и тяжёлым топотом преследователя за спиной. Он был быстрее. Она слышала, как сокращается расстояние. Чувствовала его присутствие почти физически, как волну жара, исходящую от хищника.
Вот он, разрез. Тёмная, неровная щель в проволочной сетке, из которой в разные стороны торчали острые, как иглы, концы перекушенной проволоки. Не раздумывая ни секунды, Алина нырнула в неё вперёд плечом. Рванулась, чувствуя, как стальные зубья впиваются в куртку, как что-то острое полосует по правому плечу, оставляя жгучую, обжигающую боль. Она вскрикнула, но не остановилась, проталкивая себя сквозь этот колючий проём.
И в тот самый миг, когда её тело почти целиком выскользнуло наружу, за спиной раздался свист рассекаемого воздуха. Она почувствовала, как что-то дёрнуло её сзади. Незнакомец взмахнул ножом — резко, коротко, целясь в шею. Лезвие полоснуло по воздуху и… срезало кончики её волос. Тугой, высокий хвост, её гордость, качнулся, и несколько длинных, тёмных прядей, медленно кружась, упали на землю.
Девушка, не оборачиваясь, с диким, животным воплем рванулась вперёд, в спасительную темноту пустыря. Она бежала, петляя между деревьями, не разбирая дороги, гонимая одним лишь инстинктом — выжить. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели огнём. Плечо саднило, и она чувствовала, как по руке течёт что-то тёплое и липкое. Кровь.
Только у подъезда своего дома она позволила себе остановиться. Привалилась спиной к холодной бетонной стене, судорожно глотая воздух. Ноги подкашивались. Дрожащими руками, не попадая в замочную скважину, она открыла дверь. Захлопнула её. Заперла на все три замка — верхний, нижний, цепочку. И только после этого сползла по стене вниз, на грязный пол прихожей, и разрыдалась.
Это были страшные, истеричные, надрывные рыдания. Она плакала так, как не плакала никогда в жизни — взахлёб, вздрагивая всем телом. Плечо горело. Дрожащей рукой она стянула куртку, потом футболку. На правом плече, чуть ниже ключицы, алела глубокая царапина, оставленная проволокой. Длинная, рваная, из неё сочилась кровь, заливая руку. Но это была ерунда. Это была спасительная боль. Ведь там, сзади, был нож.
Она кое-как поднялась, стараясь не смотреть в зеркало, и на негнущихся ногах прошла на кухню. Схватилась дрожащими пальцами за край стола. И посмотрела в окно. Девятый этаж. Внизу, у подъезда, горел фонарь, и его жёлтый свет был абсолютно пуст. Никого. Никакого человека в чёрном капюшоне. Никакого движения. Только ветер гнал по асфальту сухой тополиный пух. Он исчез, растворился в темноте, из которой пришёл.
Алина налила себе стакан воды, но зубы стучали о стекло, и она едва не расплескала всё. Мысли путались. Кто это был? Почему? За что? Ответов не было. Был только животный, первобытный страх, который вытеснил собой всё остальное.
Руки сами потянулись к телефону. Она набрала номер Максима. Гудки показались вечностью.
— Алло? — его голос был сонным, но, услышав её первое же всхлипывание, он мгновенно стал жёстким и встревоженным. — Эй, ты чего? Что случилось?!
— Макс… — прошептала она, и слёзы снова покатились по щекам. — Макс, за мной кто-то… кто-то гнался. С ножом. На старом корте. Он хотел меня… — она не могла выговорить это слово. — Хотел убить.
— Где ты сейчас?! — закричал он в трубку.
— До… дома. Я дома. Заперлась. Я не знаю, что делать, Макс. Мне страшно.
— Сиди дома! Слышишь меня? Никому не открывай! Я сейчас приеду!
— Нет! — выкрикнула она. — Не надо! Не выходи из дома, там может быть он. Просто… просто побудь со мной на связи. Пожалуйста. Я не могу одна.
И он остался. Он говорил с ней до глубокой ночи. Его голос, спокойный, уверенный, был единственной ниточкой, связывающей её с реальностью. Он утешал её, когда она снова начинала плакать. Он просил её описать нападавшего, но она почти ничего не видела. Только чёрный силуэт и блеск лезвия. Он говорил, что всё будет хорошо, что это какие-то психи, что нужно обязательно заявить в полицию. Может, нападающий был не один? Чья-то больная шутка или попытка запугать? Неужто дружки Евгения? Кто знает. И она, слушая его, постепенно успокаивалась, чувствуя, как волны паники отступают, оставляя после себя свинцовую, высасывающую все силы усталость.
Только под утро, когда небо за окном стало сереть, Алина смогла заставить себя встать. Она умылась ледяной водой, стараясь не смотреть на своё опухшее, бледное лицо в зеркале. Приняла душ, морщась от боли в поцарапанном плече, куда вода попадала огнём. И, завернувшись в халат, села на кухне, глядя на восходящее солнце.
Наутро страх не ушёл. Он висел в воздухе, пропитал собой стены квартиры, сквозил в каждом случайном звуке. Алина была сама не своя. Она вздрагивала от шума лифта, от лая собак во дворе, от звяканья ложки о чашку. Идти на тренировку не было сил. Но не идти — означало сдаться. Позволить страху победить.
Она выбрала «Олимп». Днём, при свете солнца, это место казалось крепостью. Охрана на входе, высокая ограда, камеры по периметру. Открытый корт, на котором она договорилась позаниматься, был залит солнечным светом и казался островком безопасности. Девушка переоделась и вышла на корт, стараясь не думать о том, что было ночью. Но мяч не слушался. Руки дрожали. Удары были неточными, слабыми. Она постоянно оглядывалась, проверяя, не стоит ли кто за оградой.
Евгений появился неожиданно. Он стоял, прислонившись к стойке, и молча смотрел на её игру. И на его лице не было привычной ухмылки. Он видел, что что-то не так. Видел её бледность, видел тени под глазами, видел, как она вздрагивает от резких звуков.
— Алин, — окликнул он её, когда она в очередной раз послала мяч в сетку. — Можно тебя на минуту?
Она подошла, стараясь держаться спокойно. Но когда он заглянул ей в глаза, вся её броня рухнула. Губы задрожали.
— Жень, мне нужно с тобой поговорить, — тихо сказала она. — Отойдём?
Они отошли в тень, под навес. И там, пряча глаза, Алина рассказала ему всё. Про ночное нападение, про человека в капюшоне, про нож, про разрез в сетке, про срезанные волосы и про плечо, которое до сих пор саднит под бинтом.
— И это ещё не всё, — добавила она, доставая смартфон. — Вот, смотри.
Она открыла сообщения и протянула телефон ему. Женя взял его, и по мере того, как он читал строки, написанные безликим скрытым номером, его лицо менялось. Скулы заострились, челюсти сжались так, что желваки заходили ходуном. В глазах появилось что-то холодное и опасное, чего она раньше не видела.
Среди старых сообщений было новое, пришедшее этим утром. Оно гласило:
«Чтобы ты поскользнулась и шею себе свернула. Жаль, что вчера промахнулся».
Последние слова сломали её окончательно. Алина закрыла лицо руками и заплакала — беззвучно, горько, как плачут люди, долго державшие боль внутри. Плечи её вздрагивали.
Евгений отложил телефон и без лишних слов, без колебаний, взял её за плечи. Чуть сжал, погладив большим пальцем то место, где была царапина, стараясь не причинить боли.
— Тихо, тихо, — сказал он жёстко, но его голос был полон странной, неожиданной заботы. — Всё. Больше никаких уличных кортов. Особенно по вечерам. Слышишь? Ты тренируешься только здесь. Это место под охраной.
— Но я не могу… — всхлипнула она.
— Можешь, — отрезал он. — Я договорюсь с отцом. Будешь заниматься в любое время. Это не обсуждается.
Он помолчал, глядя на то, как она вытирает слёзы. Его взгляд был серьёзным и сосредоточенным.
— Так, всё, — неожиданно бодро сказал он. — Собирай вещи. Мы уходим.
— Куда? — Алина подняла на него заплаканные глаза.
— В пиццерию. Я угощаю. Тебе нужно отвлечься. Посидим, поедим чего-нибудь вкусного, ты выпьешь молочный коктейль. Самый большой. И на время забудешь обо всём этом кошмаре. А я параллельно позвоню отцу. Он подключит службу безопасности клуба, мы вычислим этого урода.
Она не стала спорить. У неё просто не было сил. И через полчаса они сидели в небольшой, уютной пиццерии, где пахло расплавленным сыром и орегано. Женя заказал огромную пиццу «Маргарита» и два высоких стакана с густым ванильным коктейлем. Он шутил, рассказывал нелепые истории из своих первых тренировок, изображал в лицах их общего тренера, и Алина впервые за долгое время улыбнулась. Сначала робко, потом — смелее. А потом и вовсе рассмеялась, когда он, изображая свою фирменную подачу, едва не снёс со стола солонку.
Это сработало. Тяжёлая плита страха, давившая на грудь, чуть приподнялась. Она почти не думала о том, что было ночью. Почти. Только иногда взгляд её становился рассеянным, и она замолкала на полуслове.
После пиццерии Женя настоял на том, чтобы проводить её до дома.
— Это не обсуждается. — повторил он свою новую коронную фразу.
Они шли по вечернему городу, и фонари уже зажигались, разгоняя сумерки. Разговор был лёгким, почти дружеским. Алина чувствовала себя странно. Рядом с этим парнем, которого она считала своим врагом, ей вдруг стало спокойно. Он больше не был тем самодовольным мажором с корта. Он был просто человеком, который взял на себя часть её беды.
Они подошли к её подъезду. Свет от лампочки над дверью выхватывал из темноты облупившуюся краску и граффити на стене. И там, прислонившись к стене, стоял Максим. Его руки были скрещены на груди, а лицо было мрачнее тучи.
— Аля! — он шагнул к ней, крепко, почти по-хозяйски обнял, заслонив собой от Евгения. — Я места себе не находил. Ты не отвечала на звонки. Как ты?
— Всё нормально, Макс, — мягко ответила она, высвобождаясь из его объятий. — Мы просто… развеяться ездили.
Максим перевёл тяжёлый взгляд на Женю. Два парня стояли друг напротив друга, и воздух между ними, казалось, потрескивал от напряжения.
— Познакомьтесь, — неуверенно сказала Алина. — Максим, это Евгений. Мой… мой партнёр по тренировкам. Женя, это Максим, мой лучший друг.
Женя вежливо кивнул, но руки не протянул. Максим смерил его взглядом с головы до ног и не ответил на приветствие. Вместо этого он повернулся к Алине.
— Партнёр? — его голос сочился ядом. — Аля, очнись. Я же тебе говорил держаться от него подальше. Ты не видишь связи? Как только этот напыщенный индюк появился в твоей жизни, на тебя начались нападения. То черви, то вечеринка, то этот псих с ножом! И ты всё ещё ему доверяешь? Ты не думаешь, что все твои несчастья начались именно с него?
Алина побледнела. Эти слова были ударом под дых.
— Макс, прекрати. — тихо сказала она.
— Нет, это ты прекрати! — вспылил он, делая шаг к ней. — Он мутный тип, Аля! Ему нельзя доверять! Я твой друг, и я вижу то, чего не видишь ты!
Женя стоял молча. Его лицо было непроницаемым, но в глазах, устремлённых на Максима, читалась холодная, расчётливая враждебность.
— Хватит! — голос Алины дрогнул, но стал громче. — Вы оба, прекратите! Женя, прошу тебя, уходи. Я справлюсь сама.
Женя помедлил секунду, глядя не на неё, а на Максима. Затем коротко кивнул.
— Я позвоню. — бросил он Алине и, развернувшись, пошёл прочь, быстро растворившись в сумерках.
Алина и Максим остались вдвоём. Подъездная дверь с лязгом захлопнулась за ними.
— Зачем ты так? — устало спросила она, прислонившись к перилам лестницы. — Зачем ты его провоцируешь?
— Я не провоцирую. — Максим взял её за руку. Его ладонь была горячей и липкой от волнения. — Я пытаюсь тебя защитить. Послушай меня, Аля. Прошу тебя, не участвуй в этом турнире. В турнире от клуба его отца.
Алина выдернула руку.
— Что? — переспросила она неверяще. — Ты о чём? Это мой шанс, Макс! Мой первый серьёзный турнир! Я ради него пашу как проклятая!
— Это ловушка! — почти выкрикнул он. — Неужели ты не понимаешь? Все эти его подачки — они не просто так! Ты для него игрушка, Аля!
— А для тебя?! — взорвалась она. — Для тебя я кто?! Фарфоровая кукла, которую нужно оберегать от всего мира?! Я живой человек, Максим! У меня есть цель! И я не откажусь от неё ни из-за твоей паранойи, ни из-за твоей ревности!
— Это не ревность! — заорал он, и его крик эхом разнёсся по гулкому подъезду. — Это здравый смысл! Ты ослепла! Ты не видишь очевидного!
— А ты видишь только то, что хочешь видеть! — отрезала она, и её голос зазвенел сталью. — Я пойду на этот турнир. И точка.
Несколько секунд они стояли, тяжело дыша и глядя друг на друга с обидой и гневом. Затем Алина, резко развернувшись, начала подниматься по лестнице.
— Аля! — крикнул Максим ей вслед.
Но она даже не обернулась. Её шаги, гулкие и решительные, затихли где-то наверху, на девятом этаже. Хлопнула дверь. И в подъезде воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гудением старого лифта.
Максим остался стоять внизу, сжимая кулаки. В тусклом свете лампочки его лицо казалось искажённым, чужим. Абсолютно чужим.
«Глава 4. Лучшая во всём»
Время снова побежало вперёд — быстро, смазанно, как за окном экспресса, несущегося к конечной станции. Алина и сама не заметила, как втянулась в этот новый, странный ритм, где тренировки в «Олимпе» сменялись посиделками в кафе с Женей, а вечерние созвоны с Максимом становились всё короче и напряжённее. Она словно жила в двух мирах, и один из них — мир её старого друга — постепенно мерк, отдаляясь, уступая место яркому, полному адреналина и новых возможностей настоящему.
Турнир приближался. Его дата, обведённая красным маркером в её спортивном календаре, пульсировала как сердце, гоняя по венам волнение и предвкушение. Алина тренировалась как одержимая. Тренер в «Олимпе», сухой и жёсткий мужчина по фамилии Громов, гонял её до седьмого пота, но в его глазах она всё чаще видела скупое, сдержанное одобрение. Она прогрессировала. Её удары стали точнее, движения — экономнее, реакция — молниеносной. Она больше не была той колючей, загнанной девчонкой со старого корта. Она превращалась в спортсменку.
С Женей они сблизились. Это не было романтикой в привычном смысле — Алина всё ещё держала дистанцию, памятуя о пропасти между их мирами и о язвительных словах Максима. Но это была странная, почти родственная связь двух людей, одержимых одним и тем же делом. Они понимали друг друга на корте с полуслова, с полувзгляда. Он знал, когда она устала и ей нужна пауза. Она знала, когда он начинает «звездить» и его нужно осадить шуткой. Они много смеялись. Он провожал её до дома почти каждый вечер, и эти прогулки по вечернему городу, под шорох шин и свет витрин, стали для неё чем-то вроде ритуала. Островком спокойствия перед завтрашней бурей.
Но слова Максима, ядовитой занозой сидевшие в подсознании, никуда не делись. «Мутный тип. Скользкий. Игрушка». Иногда, глядя на беззаботно смеющегося Женю, она ловила себя на мысли: а что, если Макс прав? Что, если вся эта забота — лишь искусная маска? Она гнала эти мысли прочь, но они возвращались, как прилив, подтачивая её уверенность.
С Максимом они почти не виделись. После той ссоры в подъезде он звонил пару раз, сухо интересовался делами, но его голос был чужим, натянутым. Алина чувствовала, что между ними выросла стена, и не знала, как её разрушить.
А потом наступил тот вечер. Вечер, который расколол её жизнь на «до» и «после».
Был конец рабочей недели, усталая, серая пятница. Алина только что вышла из душа после изнурительной тренировки. Волосы, ещё влажные, пахли кокосовым бальзамом. Она, переодевшись в домашнюю пижаму — мягкие шорты и старую, выцветшую футболку с логотипом какого-то давно забытого рок-фестиваля — сидела на кухне и лениво листала ленту новостей в телефоне. За окном моросил мелкий, противный дождь, стуча по жестяному отливу. В доме было тихо и уютно. Где-то у соседей едва слышно играла музыка.
Резкий, требовательный звонок в дверь разорвал эту тишину. Алина вздрогнула. Сердце тут же забилось быстрее — после того случая с нападением любой неожиданный звук вызывал у неё приступ паники. Она на цыпочках подошла к двери, стараясь не шуметь.
— Кто там? — спросила она, прильнув к глазку.
За дверью, переминаясь с ноги на ногу и ёжась от холода, стоял Максим. Вид у него был странный. Мокрые волосы облепили лоб. Глаза бегали, не фокусируясь на одной точке. Он нервно покусывал губу.
— Это я, Макс. — донёсся его голос. — Открой, нам нужно поговорить.
Она колебалась. Что-то в его тоне, в его позе было неправильно. Но это был Макс. Её лучший друг. Человек, с которым она выросла. Она откинула цепочку и открыла дверь.
Он вошёл, не дожидаясь приглашения, и прошагал в коридор, оставляя на линолеуме мокрые следы. Алина закрыла дверь и повернулась к нему.
— Ты чего без зонта? Промок ведь весь. Что случилось, м? На тебе лица нет.
Он резко обернулся. Взгляд его был тяжёлым, мутным.
— Я видел тебя сегодня. — сказал он глухо. — С ним.
Внутри у Алины всё сжалось.
— Что ты имеешь в виду? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Не прикидывайся! — рявкнул он, и от этого окрика она вздрогнула. — Я видел, как ты выходила из его машины. Как он тебя обнимал на прощание. Как вы «ворковали» в кафе, как он вытирал пенку от капучино с твоей щеки! Я всё видел!
Тон его был полон такого яда, такой жгучей, неприкрытой ненависти, что Алина отшатнулась. В голове щёлкнуло. Он следил за ней. Наблюдал. Выслеживал.
— Ты… ты следил за мной? — прошептала она, не веря своим ушам.
— А что мне оставалось?! — он шагнул к ней ближе, и она инстинктивно попятилась. — Ты перестала отвечать на звонки! Ты пропадаешь на этом чёртовом корте с этим напыщенным индюком! А я должен сидеть и ждать, пока ты окончательно исчезнешь из моей жизни?!
— Максим, успокойся, — Алина выставила руки вперёд. — Ты не в себе. Давай поговорим завтра, когда ты придёшь в себя.
— Я не в себе?! — он истерически рассмеялся, и этот смех, больше похожий на лай, эхом разнёсся по квартире. — Нет, Алина! Это я-то как раз в себе! А вот ты, похоже, совсем голову потеряла! Влюбилась в этого мажора? Решила, что теперь тебе всё можно? Что ты теперь — особенная?
— Это не так! — крикнула она, чувствуя, как слёзы обиды подступают к горлу. — И это не твоё дело! Он помогает мне со спортом, и я ему благодарна, но это не то, что ты думаешь!
— Не то? — он склонил голову набок, как хищная птица. — А ты, Алиночка, всегда была «не то». Всегда была слишком правильная. Слишком старательная. Слишком талантливая. Учителя тебя хвалили. Тренеры ставили в пример. Родители гордились. А теперь даже этот глуповатый мажор на тебя глаз положил! Ты же у нас лучшая! Всегда и во всём!
С каждым словом его голос становился всё громче, всё злее. В нём больше не было ни капли тепла, ни тени той дружбы, что связывала их годами. Только чёрная, выплеснувшаяся наружу зависть.
— Макс, прекрати, прошу тебя, — Алина плакала уже в голос, слёзы текли по щекам, смешиваясь с влагой от невысохших волос. — Я не хочу с тобой ссориться. Ты мой друг. Ты всегда был моим другом. Пожалуйста, просто уйди. Мы поговорим завтра, хорошо? Обещаю.
Она протянула к нему руку, пытаясь коснуться его плеча, успокоить. Но он с силой оттолкнул её.
— Друг?! — выплюнул он это слово как ругательство. — Я устал быть твоим другом, Алина! Я устал быть вторым! Я устал быть в твоей тени! Ты хоть раз задумывалась, каково это — всегда быть на подхвате у «лучшей во всём» Алины?!
Он шагнул к ней. Его правая рука скользнула в карман толстовки. И в этот момент Алина увидела блеск. Тот самый, холодный, металлический блеск, который преследовал её в ночных кошмарах.
Нож.
Всё произошло в одно мгновение. Инстинкт сработал быстрее разума. Она рванулась в сторону, пытаясь увернуться, но лезвие, описав короткую, свистящую дугу, вошло ей в живот. Чуть ниже рёбер, слева.
Боль была не такой, как она себе представляла. Не обжигающей, а какой-то тупой, разрывающей, неправильной. Из груди вырвался сдавленный, хриплый вскрик. Она почувствовала, как что-то горячее и липкое заливает её пижаму, стекает по ногам вниз. Ноги подкосились, и она, отброшенная толчком левой руки Максима, тяжело рухнула на пол.
— Не такая уж ты теперь и лучшая, да? — услышала она его голос, словно сквозь толщу воды. Голос был спокойный, почти будничный. — Просто кусок мяса.
Алина лежала на холодном линолеуме, прижимая руки к животу. Кровь толчками вытекала сквозь пальцы, горячая, густая, пульсирующая. Она не могла кричать — крик застрял где-то глубоко, превратившись в тихое, прерывистое сипение. Под ней медленно расплывалось тёмное, почти чёрное в полумраке прихожей, пятно. Оно становилось всё больше и больше, впитываясь в старый линолеум, в зазоры между плитками. Запах крови — тяжёлый, железистый — ударил в ноздри.
Она смотрела на Максима. Он стоял над ней, всё ещё сжимая в руке нож, и на его лице не было ни раскаяния, ни ужаса. Только странная, отстранённая задумчивость. Как будто он только что решил сложную математическую задачу.
Потом он развернулся и вышел. Просто открыл дверь и вышел в подъезд, аккуратно прикрыв её за собой. Даже не обернулся.
Алина осталась одна. В тишине, нарушаемой только стуком дождя за окном и её собственным, прерывистым дыханием. Боль начинала становиться невыносимой, заполняя собой всё сознание. Она чувствовала, как холод поднимается от пола, смешиваясь с холодом, расползающимся изнутри. Пальцы, прижатые к ране, онемели.
Сознание начало уплывать. Перед глазами поплыли круги — багровые, золотые, чёрные. Мысли путались. Мама. Папа. Червь в йогурте. Смех на вечеринке. Блеск ножа в темноте. Глаза Максима, полные ненависти. Лицо Жени, склонившееся над ней в пиццерии. Всё смешалось в один безумный, предсмертный калейдоскоп.
Она не помнила, как оказалась в больнице. Только обрывки, вспышки. Сирена скорой. Яркий свет ламп. Чьи-то крики: «Давление падает! Готовьте операционную!». Холод маски на лице. И темнота. Глубокая, всепоглощающая, милосердная темнота.
Она приходила в себя медленно, толчками. Сначала — звуки. Ритмичное попискивание кардиомонитора, где-то слева. Приглушённые шаги в коридоре. Шёпот медсестёр. Потом — запахи. Резкий, медицинский запах хлорки, спирта и ещё чего-то неуловимо больничного. Потом — ощущения. Тело было чужим, ватным, более непослушным. Живот стягивало тупой, ноющей болью, отдающейся при каждом вдохе.
Алина с трудом разлепила веки. Белый потолок. Белые стены. Белая простыня. Трубка капельницы, тянущаяся к руке. Она была в палате. Одна. Узкое больничное окно выходило на серое, пасмурное небо.
Она попыталась пошевелиться, и острая боль в животе заставила её застонать. В голове был туман, густой и непроницаемый. Что случилось? Почему она здесь?
И тут память вернулась. Резко, безжалостно, как удар под дых. Дверной звонок. Мокрые следы на полу. Искажённое ненавистью лицо Максима. Блеск ножа. И его голос: «Не такая уж ты теперь и лучшая».
Алина закрыла глаза, и по щекам покатились слёзы. Она лежала и плакала — беззвучно, без всхлипываний, чувствуя, как подушка намокает от слёз. Это был плач не столько от боли, сколько от чудовищного, испепеляющего осознания. Её друг. Единственный человек, которому она безоговорочно доверяла. Человек, с которым делилась секретами, которому звонила в моменты отчаяния. Всё это время он ненавидел её. Завидовал. Тот самый друг детства, который желал зла.
Теперь паззл сложился, и картина была ужасающей.
Черви в йогурте. Она пила его на корте, и только Максим мог знать, что она всегда покупает именно эту марку.
Анонимные сообщения с угрозами. Он писал их, зная её расписание, зная её слабые места.
Нападение на старом корте. Человек в чёрном капюшоне, который знал, где и когда она будет одна. Человек, который не погнался за ней, когда она сбежала, потому что мог знать про разрез в сетке? Он хотел тогда напугать или действительно убить? Знал, что она там пролезет? Дал ей фору для побега, а после, как ни в чём не бывало, утешал поздним вечером по телефону, и при этом мимикрировался под заботливого друга?
И, наконец, его категорическое нежелание, чтобы рядом с ней был Женя. Не из-за заботы о ней, не из-за того, что он считал его «мутным типом». А потому, что Женя был защитой. Потому что, когда рядом был Женя, Алина переставала быть уязвимой и одинокой. Потому что, пока она была одна, Максим мог подобраться к ней. Напасть. Уничтожить. «Чтобы ты поскользнулась и шею себе свернула. Жаль, что вчера промахнулся». Это он. Всё время это был он.
Часы шли. В палату заходила медсестра — проверяла капельницу, мерила давление, что-то записывала в карту. Алина не реагировала. Она лежала, отвернувшись к стене, и смотрела в одну точку. В трещину на белой краске. Она чувствовала себя полностью, абсолютно опустошённой. Как выжатый лимон. Как дом, из которого вынесли всю мебель.
Евгений так и не пришёл. Ни разу за всё время, пока она лежала в больнице. Ни звонка, ни сообщения, ни цветка. И эта пустота, это молчание, отзывалось в душе новой, тупой болью. Значит, Максим был прав хотя бы в одном? Она была просто временным развлечением? Игрушкой, которую сломали, и которая больше не интересна? Или, может, он просто не захотел связываться с её проблемами? Кому нужна девушка, за которой охотится псих с ножом? Её одиночество в этой стерильной, белой палате было абсолютным.
Единственное, что немного согревало — это обещание медсестры, что её родители уже вылетели. Они должны были приехать со дня на день. Мысль о маме, о её тёплых объятиях, была единственным якорем, удерживающим Алину от того, чтобы не соскользнуть в чёрную бездну отчаяния.
Вечером, когда за окном снова заморосил дождь, Алина попросила медсестру приподнять изголовье кровати. Она сидела, глядя на серую пелену за окном, и мысленно перебирала всё, что с ней случилось. У неё было то, чего у Максима не было никогда. И он не смог этого простить.
Внутренний стержень. Стойкость. Характер. Он, её друг детства, оказался слабее. Слабее духом, и куда слабее волей. И эта слабость переросла в чёрную, всепоглощающую зависть, которая толкнула его на преступление. Он не смог построить свою жизнь и решил разрушить её.
О Максиме она больше не слышала. Знала только, что полиция ведёт расследование, но ей не хотелось в это вникать. Она надеялась, что никогда и не услышит. Ни о нём.
Ни о Евгении, чьё молчание было красноречивее любых слов.
Особенно — о Максиме.
За окном больницы ветер гнал по серому небу рваные тучи. Где-то вдалеке, за городом, на старом, разбитом корте, дождь заливал выбоины и смывал с сетки пыль. Но это было уже не важно. Та Алина, что играла там когда-то, осталась в прошлом. А новая Алина, с багровым, ещё не зажившим шрамом на животе и с пеплом в душе, смотрела в окно и пыталась понять, как жить дальше.
Идея и сюжет: Alonso
Автор: Alonso
1
