«Глава 1. Дорога, которой не было на карте»
Свадьба должна была стать тихой. Почти тайной.
Камилла смотрела на проплывающий за окном лес, и в стекле, подёрнутом дорожной пылью, видела своё отражение — бледное, чуть размытое, будто принадлежащее другой женщине. Та, в зазеркалье, выглядела спокойной. Почти счастливой. Губы, тронутые нюдовой помадой, были чуть приоткрыты. Тёмные волосы, тяжёлые и густые, волнами спадали на плечи. В ушах покачивались скромные золотые кольца — подарок Мэйсона на помолвку. Она поймала себя на мысли, что пытается представить, какой увидят её его родители. Понравится ли им её лицо, её фигура — не модельная, с мягкими бёдрами и округлыми плечами, которые она привыкла скорее терпеть, чем любить.
— Ты нервничаешь? — голос Мэйсона вырвал её из задумчивости.
Она перевела взгляд на жениха. Он сидел за рулём старого, но ухоженного «Шевроле», и в его профиле — прямом, с чёткой линией челюсти и светло-русыми, падающими на лоб волосами — читалось спокойствие. Даже не спокойствие. Уверенность. Та самая, что когда-то пленила её: ощущение, что рядом с ним ничего плохого случиться не может.
— Немного, — призналась она. — Всё-таки знакомство с твоей семьёй. Сразу на неделю. В лесном домике. Без возможности сбежать.
Мэйсон усмехнулся и накрыл её ладонь своей.
— Это просто домик, Кам. Не крепость. И родители у меня нормальные. Отец, правда, молчун, а мама… ну, она своеобразная. Но они тебе понравятся. И ты им — тоже.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты нравишься мне. А у них хороший вкус.
Камилла слабо улыбнулась, но тревога, поселившаяся где-то под сердцем ещё утром, не уходила. Она была смутной, иррациональной — как предчувствие грозы, когда небо ещё чистое, но воздух уже пахнет озоном и что-то неуловимо давит на виски.
Они свернули с шоссе на просёлочную дорогу около часа назад. Навигатор, ещё недавно бодро прокладывавший маршрут, вдруг замолчал, а затем и вовсе погас. Экран телефона стал чёрным, хотя зарядка ещё была.
— Странно, — пробормотала девушка, тыкая в кнопку включения. — Вырубился.
— Здесь всегда так, — отозвался Мэй. — Место глухое. Связь ловит только у самого дома, и то через раз.
— Ты не говорил, что будет настолько глухо.
— А ты бы испугалась?
Она не ответила. Лес за окном становился гуще. Деревья — вековые сосны и какие-то незнакомые, искривлённые, с тёмной, почти чёрной корой — подступали всё ближе к дороге. Их ветви, переплетаясь над асфальтом, образовывали подобие туннеля. Солнечный свет, ещё недавно заливавший салон, теперь пробивался лишь тонкими, дрожащими лучами, и от этого всё вокруг казалось призрачным, нереальным.
Асфальт закончился внезапно. Машина запрыгала по ухабистой грунтовке, и Камилла инстинктивно схватилась за ручку двери.
— Почти приехали, — он, казалось, не замечал её напряжения. — За тем поворотом.
За поворотом открылся вид, от которого Камилла забыла, как дышать. Машина, вынырнув из гущи леса, покатила по широкой, мощёной булыжником аллее, ведущей к дому. Но это был не дом. И уж точно не «маленькая хижинка», о которой говорил Мэйсон.
Перед ней возвышалось здание, скорее похожее на модернистский особняк из дорогих архитектурных журналов. Огромные панорамные окна, отражающие серое небо и верхушки сосен. Бетон, стекло, дерево тёмных, благородных пород. Геометрически выверенные линии, острые углы, многоуровневые террасы, спускающиеся к невидимому отсюда водоёму. Всё это подавляло, давило, и было совершенно, до мурашек, чужим.
— Мэйсон… — прошептала Камилла, чувствуя, как сердце ухает вниз. — Что это?
Он припарковался на площадке, где уже стояли десятки других машин. Дорогих. Блестящих. Чужих.
— Наш домик, — ответил он, но в его голосе ей почудилась странная, незнакомая интонация. То ли ирония. То ли что-то иное. — Добро пожаловать домой.
— Ты говорил — скромная хижина. Ты говорил — только родственники, — её голос дрогнул. — Мэйс, сколько здесь машин? Тридцать? Сорок?
— Я не считал, — он отстегнул ремень безопасности и повернулся к ней. — Камилла, послушай. Родители немного… расширили список гостей. Ты же знаешь, у нас большая семья. Но это ничего не меняет. Мы всё равно поженимся. Просто будет чуть больше людей.
— Чуть больше? — она не могла оторвать взгляда от особняка. От его тёмных окон, которые, казалось, смотрели на неё, как десятки пустых глазниц. — Послушай, я не хочу этого. Я не готова.
— Тише, — он взял её за плечи, и его прикосновение, обычно такое тёплое, сейчас показалось ей холодным, почти механическим. — Ты просто устала. Дорога была долгой. Пойдём, нас ждут.
Она вышла из машины на негнущихся ногах. Воздух здесь был другим — влажным, густым, с примесью запаха хвои и ещё чего-то сладковатого, почти тошнотворного. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался громче. Ни пения птиц, ни шума ветра. Только шаги её жениха по гравию, да стук её собственного сердца.
У самого порога она заметила это. На косяке входной двери, прямо над головой, был вырезан символ. Тонкие, глубокие линии, явно сделанные острым инструментом. Они складывались в нечто, отдалённо напоминающее глаз. Не человеческий, нет. Слишком вытянутый, более хищный, с тремя штрихами, расходящимися от зрачка в разные стороны. Камилла замерла, вглядываясь в этот знак. Ей показалось, или воздух вокруг него дрожал? Словно марево над раскалённым асфальтом, но здесь — у дверей, в глухом лесу, под серым небом.
— Что это? — спросила она, не узнавая собственного голоса.
Мэйсон, уже взявшийся за ручку двери, обернулся.
— Что?
— Этот знак. На косяке. Он… странный.
Он посмотрел туда, куда она указывала, и пожал плечами:
— Старая резьба. Какая-то местная традиция, кажется. Мама увлекается фольклором. Не обращай внимания.
Но Камилла не могла не обращать. Она чувствовала, как этот вырезанный глаз провожает её, когда она переступает порог. Как он впивается ей в спину, холодный и внимательный.
Внутри дом был так же огромен и холоден, как и снаружи. Просторный холл с высоченными потолками, бетонные стены, украшенные абстрактными картинами, дизайнерская мебель, на которой, казалось, никто никогда не сидел. Свет лился из скрытых источников, мягкий, но безжизненный. Их шаги отдавались гулким эхом. И повсюду — она заметила это не сразу — были цветы. Огромные букеты белых лилий и ещё каких-то незнакомых, восковых, почти искусственных на вид растений стояли в напольных вазах, на консолях, даже на ступенях лестницы, ведущей на второй этаж. Их запах — приторный, удушающий — казалось, пропитал само дерево и камень.
Навстречу им уже шли люди. Десятки людей. Они выходили из гостиной, из столовой, спускались по лестнице. Мужчины в строгих костюмах, женщины в элегантных, но каких-то старомодных платьях тёмных тонов. Никто не улыбался. Они просто смотрели. Молча. Внимательно. Изучающе.
— Это она? — услышала Камилла чей-то приглушённый шёпот.
— Та самая, — ответил другой голос, женский, сухой, как шорох пергамента. — Вылитая.
Камилла инстинктивно прижалась к Мэйсону, ища защиты, но его рука, лежащая на её талии, была напряжена. Он не смотрел на неё. Он смотрел на гостей — и в его взгляде было что-то, чего она раньше не видела. Страх? Вина? Покорность?
— Я хочу уехать, — прошептала она, едва шевеля губами. — Пожалуйста. Давай уедем. Прямо сейчас.
— Уже поздно, ты знаешь. — ответил он, не глядя на неё. — Поздно.
Из толпы выступила женщина. Высокая, статная, с серебряными нитями в чёрных, туго забранных в пучок волосах. Её лицо было бледным, почти фарфоровым, с тонкими, резко очерченными чертами, а глаза — такими же светлыми, как у Мэйсона, но лишёнными всякого тепла. Она была закутана в тёмно-бордовое платье, которое струилось до пола, как поток застывшей крови.
— Добро пожаловать в Саммерс-Хаунт, дитя. — произнесла она низким, вибрирующим голосом, который, казалось, проникал не в уши, а прямо в кости. — Мы так долго тебя ждали.
И она улыбнулась. От этой улыбки у Камиллы кровь застыла в жилах, потому что она была правильной, вежливой, гостеприимной — и абсолютно, чудовищно голодной.
«Глава 2. Гости, которых не звали»
Ночь навалилась на Саммерс-Хаунт внезапно, как падает тяжёлый театральный занавес. Без сумерек, без перехода. Только что за панорамными окнами серело бесцветное небо — и вот уже стёкла стали зеркалами, отражающими лишь внутренности дома и бледное, растерянное лицо Камиллы.
Мать Мэйсона, которую, как выяснилось, звали Марта, провела их в отведённую комнату. Не «их» комнату, как мысленно поправила себя Кам. Комнату для неё. Мэйсону предстояло ночевать в другом крыле.
— Такова традиция, — пропела Марта, и её голос, обволакивающий и вязкий, не допускал возражений. — Жених и невеста не должны делить ложе в последние дни перед церемонией. Дурная примета.
— Я не суеверная. — тихо ответила девушка, но её протест утонул в шорохе шёлка, которым Марта зачем-то провела по её плечу, прежде чем выйти.
— Это ради твоего же блага, дитя. Привыкай.
Комната, в которой оставили Камиллу, была просторной и такой же неуютно-дизайнерской, как весь дом. Огромная кровать с балдахином из серого льна, абстрактная картина на стене, туалетный столик с пузатыми флаконами старинного стекла. Но внимание её приковало окно. За ним, во тьме, которая казалась почти осязаемой, что-то мерцало. Не свет, нет. Скорее, отсутствие тьмы. Будто в глубине леса бродил кто-то, сотканный из тумана, и его бледное свечение пробивалось сквозь заросли.
Она отдёрнула штору и прижалась лбом к холодному стеклу. Ничего. Только деревья, чёрные и корявые, и белесые нити тумана, стелющиеся по земле.
Спать она легла, не раздеваясь. Сон был рваным, наполненным смутными образами: ей снился лес, запах сырой земли и лилий, и кто-то — высокий, бесплотный — стоял у края поляны и протягивал к ней руку. Не угрожающе. Скорее, с мучительной, невыносимой тоской.
Наутро дом ожил. Но это была странная, неправильная жизнь. Гости завтракали в огромной столовой, где длинный стол из тёмного дуба был уставлен серебряными блюдами и фарфором. Их было действительно много — Камилла насчитала не меньше семидесяти человек. Все они были одеты дорого, сдержанно, говорили вполголоса, и каждый, абсолютно каждый, провожал её взглядом.
Она попыталась сесть рядом с Мэйсоном, но место уже заняла какая-то дальняя кузина — тощая, с лошадиным лицом и прозрачными рыбьими глазами. Она улыбнулась Камилле так, будто та была не будущей невестой её родственника, а букашкой, случайно заползшей на скатерть.
— Простите. — пробормотала девушка и отошла к дальнему концу стола.
Там, в углу, сидела старуха. Очень старая — с лицом, напоминающим печёное яблоко, и бельмами на глазах. Она казалась слепой, но когда Камилла опустилась на стул рядом, старуха вдруг повернула голову и вперилась в неё невидящим взглядом.
— Туманная дева. — прошамкала она беззубым ртом. — Вылитая Туманная дева.
— Простите? — Камилла замерла с вилкой в руке.
— Он тебя уже приметил. — старуха захихикала, и смех её был похож на скрежет рассохшегося дерева. — Глаз-то у него острый. Всю жизнь искал. Всю жизнь…
— Кто искал? — сердце Камиллы пропустило удар. — Кого?
Но старуха уже замолчала. Её голова упала на грудь, и она, казалось, задремала прямо за столом. Камилла оглянулась в поисках Мэйсона, но он был где-то в другом конце залы, окружённый родственниками, и лица их были серьёзны, а жесты — скупы и напряжены.
День тянулся бесконечно. Девушка бродила по дому, пытаясь найти хоть одно живое, тёплое место. Но везде натыкалась на холодный дизайн, на цветы — белые, восковые, с неестественно крупными лепестками — и на взгляды. Гости перешёптывались за её спиной, замолкали, когда она подходила, и улыбались теми же пустыми, заученными улыбками. Она чувствовала себя экспонатом в кунсткамере. Трофеем, выставленным на обозрение.
Однажды, проходя мимо приоткрытой двери в библиотеку, она услышала обрывок разговора. Говорили двое — мужчина с низким, рокочущим голосом и женщина, в которой она узнала Марту.
— …почти идеально, — говорил мужчина. — Черты лица, разрез глаз, даже этот мягкий подбородок. Ты видел её фигуру? Та же стать, та же…
— Тише, — оборвала его Марта. — Стены имеют уши.
— Но это правда! — возразил он. — Он будет доволен. Сколько лет мы искали, и вот…
Камилла, застыв, прижалась к косяку. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь коридор. Он будет доволен? Кто — он? И почему они говорят о ней, как о вещи? Как о подарке?
Она отпрянула от двери и почти бегом бросилась прочь. Ноги сами принесли её на задний двор, где за высокой стеной из подстриженного тиса обнаружился сад. Не цветник — а какой-то дикий, запущенный лабиринт из переплетённых ветвей, колючих кустов и замшелых камней. В центре сада стояла старая беседка, увитая плющом, а в ней — алтарь. Маленький, каменный, с выбитыми на нём символами, похожими на тот, что она видела над входной дверью. Глаз. Везде этот глаз.
Камилла опустилась на скамью, пытаясь отдышаться. Ей нужно было подумать. Нужно было найти Мэйсона и потребовать объяснений. Нужно было бежать. Но куда? Телефон по-прежнему не работал, машин вокруг было много, но все — чужие. Пешком через лес? Она не знала дороги.
Внезапно она почувствовала взгляд. Не тот, что преследовал её весь день — любопытный, изучающий, голодный. Нет. Этот был иным. Тяжёлым. Медленным. Древним, как сам лес вокруг.
Она медленно, боясь дышать, повернула голову.
У края сада, там, где заросли рододендрона смыкались с высокой травой, стояла фигура. Высокая, неестественно высокая, закутанная в плащ неопределённого, серого цвета, который колыхался, хотя ветра не было. Лица не было видно. Только очертания головы, плеч и бледное, размытое свечение, исходящее, казалось, от самой фигуры.
Туман.
Это был не человек. Это было нечто, сотканное из тумана и старой, глухой тоски. И оно смотрело на неё. Она чувствовала этот взгляд — он проникал под кожу, пробегал по нервам, добирался до самого сердца.
— Камилла! — голос Мэйсона разорвал тишину, как удар хлыста.
Она вздрогнула, обернулась. Он стоял у входа в сад, запыхавшийся, с тревогой на лице. А когда она снова посмотрела туда, где только что стояла фигура, там никого не было. Только туман, обычный вечерний туман, стелился по траве.
— Что ты здесь делаешь? — схватил её за плечи, разворачивая к себе. — Нельзя гулять одной. Это опасно.
— Я видела… — начала она, но голос сорвался.
— Что?
— Там кто-то был. Человек. Или не человек. Он смотрел на меня.
Лицо Мэйсона изменилось. Тревога на нём сменилась чем-то иным. Тем же выражением, что она видела вчера у порога. Страх. Вина. Покорность.
— Это просто туман, — произнёс он слишком быстро. — В этом лесу всегда туман по вечерам. Пойдём в дом. Ужин через час.
Но она успела заметить, как он бросил быстрый, нервный взгляд в ту сторону, где исчезла фигура. И как его рука, держащая её за плечо, дрожала.
Вечером её наряжали. Марта лично принесла платье — не подвенечное, а другое, для «семейного ужина». Оно было старинным, явно с чужого плеча, из тяжёлого тёмно-зелёного бархата, расшитого серебряной нитью. И оно сидело идеально. Словно было сшито на неё. Словно ждало её годами.
— Ты прекрасна, дитя, — прошелестела Марта, поправляя складки на её бёдрах, и её холодные пальцы на мгновение коснулись обнажённой кожи. — Он будет доволен.
— Кто? — резко спросила Камилла, отшатываясь. — Кто будет доволен? Почему все здесь говорят обо мне так, будто я — вещь? Будто я кому-то предназначена?
Марта выпрямилась. Её бледное лицо застыло, превратившись в маску.
— Ты — невеста, Камилла. Всего лишь невеста. А каждая невеста в этом доме предназначена тому, кому должна быть предназначена. Такова традиция.
И прежде чем девушка успела спросить что-то ещё, она развернулась и вышла, оставив её одну перед зеркалом. Отражение смотрело на неё расширенными от ужаса глазами. Зелёный бархат облегал плечи, грудь, бёдра — чужое платье, ставшее вдруг родным. И в этом зеркале, в этом свете, она и сама показалась себе другой. Не Камиллой. Кем-то иным. Женщиной из давно ушедшей эпохи, чьё лицо так похоже на её собственное.
Той, кого искали, и всё ещё ждали.
«Глава 3. Голоса в тумане»
Ужин превратился в пытку.
Длинный стол, уставленный серебром и хрусталём, сиял в свете сотен свечей. Настоящих, восковых, оплывающих тяжёлыми слезами на дубовую столешницу. Никаких ламп, никакого электричества — только живой, дрожащий огонь, от которого тени на стенах плясали, корчились и принимали причудливые, пугающие очертания. Камилла сидела во главе стола, по правую руку от Мэйсона, и чувствовала себя жертвенным агнцем, которого усадили на почётное место перед закланием.
Есть она не могла. Кусок не лез в горло. Блюда сменяли одно другое — какие-то изысканные супы, мясо под густыми соусами, дичь, фаршированная яблоками и травами, названий которых она не знала — но всё это казалось ей бутафорией. Театральным реквизитом. Она ковыряла еду вилкой, подносила к губам бокал с водой, но не пила — боялась, что туда что-то подмешано. Что-то, от чего она заснёт и больше не проснётся. Или проснётся уже не собой.
Гости переговаривались вполголоса, и их речь звучала как монотонный, заунывный гул. Отдельные слова долетали до неё, но смысл ускользал. «Туман…», «…почти готово…», «…он ждёт…», «…столько лет…». Она ловила на себе взгляды — не враждебные, нет, но до жути внимательные. Её разглядывали, как редкую бабочку, приколотую булавкой к бархату. Как картину, чья подлинность вот-вот будет подтверждена.
Мэйсон почти не смотрел на неё. Он сидел, прямой и напряжённый, и его лицо, ещё вчера такое родное и любимое, теперь казалось маской. Чужой, незнакомый человек в теле её жениха. Когда она попыталась коснуться его руки, он вздрогнул и отдёрнул пальцы. Всего на мгновение. Но этого было достаточно, чтобы сердце Камиллы рухнуло в ледяную пропасть.
— Мэйсон, — прошептала она, наклоняясь к нему. — Что происходит? Пожалуйста, скажи мне.
Он медленно, словно преодолевая сопротивление, повернул голову. В его глазах, светлых и прозрачных, она увидела то, чего боялась больше всего. Не злой умысел. Не жестокость. А беспомощность. Обречённость человека, который зашёл слишком далеко и уже не может остановить запущенный механизм.
— Я люблю тебя, — сказал он одними губами. — Помни это. Что бы ни случилось.
— Что случится? — её голос сорвался на полушёпот-полувсхлип. — Я не понимаю. Скажи мне, что должно случиться?!
Но он уже отвернулся.
В этот момент поднялась Марта. Она встала во главе стола, напротив Камиллы и Мэйсона, и подняла бокал с тёмным, почти чёрным вином. Свечи, стоящие рядом, замигали, будто склонившись перед ней. Гул голосов стих.
— Сегодня, — начала она, и её голос разнёсся по зале, отражаясь от высоких сводов, — мы собрались здесь, чтобы почтить древнюю традицию нашего рода. Традицию, уходящую корнями в те времена, когда Саммерс-Хаунт был не точкой на карте, а сердцем этой земли. Когда лес говорил с нами. Когда Туман отвечал на наши молитвы.
По рядам гостей пробежал шёпот, похожий на шелест сухих листьев. Камилла вцепилась в край стола так, что костяшки пальцев побелели.
— Многие из вас помнят легенду, — продолжала Марта, и её глаза, бледные, как у её сына, но лишённые всякого тепла, обвели собравшихся. — Легенду о Туманном человеке. О том, кто жил в этом лесу задолго до нас. О том, кто заблудших уводил с собой, и они никогда не возвращались. О том, кто искал среди живых ту единственную — свою потерянную супругу.
Она сделала паузу. Тишина в зале стояла такая, что Камилла слышала, как потрескивают фитили свечей.
— Многие считают это сказкой. Детской страшилкой. Но наш род знает правду. Туманный человек существует. Он не демон, не призрак, не плод воображения. Он — хозяин этих земель, и он так же реален, как этот лес, как этот дом, как мы с вами. И раз в поколение, когда невеста с нужными чертами входит в эти стены, он приходит за ней. Чтобы завершить то, что было прервано столетия назад.
Все взгляды обратились к Камилле. Десятки глаз, блестящих в свете свечей. Она хотела встать, закричать, броситься прочь, но тело не слушалось. Страх парализовал её, пригвоздил к стулу.
— Ты, дитя, — Марта устремила на неё свой холодный, торжествующий взор — избранная. Ты — живой образ той, кого он потерял. Твои черты, твоя стать, твой голос — всё это отмечено им. Ты не просто невеста моего сына. Ты — дар. Дар, который наш род подносит Хозяину, чтобы сохранить наш союз с этой землёй, с этим лесом, с самим Туманным человеком.
— Это безумие. — прошептала она не веря своим ушам. Язык едва ворочался во рту. — Вы все сумасшедшие.
— Нет, — мягко, почти ласково ответила женщина. — Мы просто помним. Помним, что удача, процветание и защита не даются даром. За всё нужно платить. И цена, которую просит он, не менялась веками. Невеста. Та, что похожа на «неё».
Камилла вскочила. Стул с грохотом опрокинулся на каменный пол. Она отшатнулась от стола, глядя на эти лица — спокойные, удовлетворённые, лишённые проблеска сочувствия. Даже Мэйсон не поднял глаз.
— Вы не получите меня, — выдохнула она. — Я не вещь. Я не «дар». Прямо сейчас уйду отсюда, и никто меня не остановит.
Она развернулась и побежала. Через анфиладу комнат, через холл, к входной двери. Шаги её гулко отдавались в пустых коридорах. Где-то сзади, кажется, кричал некогда её возлюбленный, но она не слушала. Она добежала до двери, рванула ручку — заперто.
Она бросилась к окну, но тяжёлые рамы не поддавались. Дом держал её. Держал крепко, как зверь в капкане.
И тогда она услышала шаги. Медленные, тяжёлые, приближающиеся из глубины дома. Но это была не Марта. Не гости. Это было что-то иное. Потому что вместе с шагами в коридор вползал туман — белый, густой, пахнущий сырой землёй и старым, древним лесом. Он тёк по полу, обвивал ножки стульев, поднимался к потолку. И в этом тумане, в нескольких шагах от неё, проступил силуэт.
Высокий. Выше любого человека, которого она видела. Размытый, колеблющийся, сотканный из света и тени. У него не было лица — только очертания. Но она знала, чувствовала каждой клеточкой своего существа, что он смотрит. Смотрит на неё. И в этом взгляде, пронизывающем до самых костей, была не угроза. Не голод. А бесконечная, чёрная, всепоглощающая тоска.
— Элинор, — произнёс голос. Не из глотки — казалось, он звучал прямо у неё в голове, в самой сердцевине сознания. Голос, похожий на ветер в голых ветвях, на шёпот осеннего дождя. — Ты вернулась.
— Я не Элинор, — прошептала Камилла, пятясь. — Меня зовут Камилла. Я не она. Я не та, кого вы ищете.
Туман колыхнулся. Силуэт приблизился, и она почувствовала холод — не морозный, не обжигающий, а глубокий, могильный холод, просачивающийся в кости. Он поднял руку — длинные, бесплотные пальцы, сотканные из пара — и почти коснулся её щеки.
— Ты — она, — произнёс голос, и в нём теперь звенела сталь. — Та же душа. Тот же свет. Ты была ею. Ты будешь ею снова. Завтра, когда луна взойдёт, ты станешь моей. Навсегда.
И он исчез. Растаял, рассеялся, оставив после себя лишь клубы медленно оседающего тумана и запах гниющих лилий.
Камилла осталась одна в холле, дрожащая, обессиленная, привалившаяся спиной к запертой двери. Где-то вдалеке, в столовой, гости, кажется, запели. Торжественную, тягучую песнь на незнакомом языке. Языке, которому не место в современном мире. Языке, который помнил времена, когда Туманный человек впервые заключил сделку с родом Мэйсона.
Времена, когда первая невеста, похожая на его погибшую жену, была отдана ему, чтобы умилостивить его. И положить начало традиции, которая не прерывалась веками.
«Глава 4. Ритуал перед алтарём»
Ночь после ужина Камилла не спала. Она сидела на краю огромной кровати, обхватив плечи руками, и смотрела в тёмное окно. За стеклом клубился туман — не тот, обычный, что стелется по земле в предрассветные часы, а иной. Живой. Он поднимался от земли, обволакивал стволы сосен, тянул свои бледные щупальца к дому, словно ощупывал его, пробовал на вкус. Иногда ей казалось, что в его глубине мелькает силуэт — высокий, неподвижный, терпеливый.
Он ждал.
Дверь она забаррикадировала комодом — глупо, по-детски, но это единственное, что она могла сделать. Мэйсон не пришёл. Она ждала его, надеялась, что он одумается, что тот испуганный мальчик, которого она видела за ужином, соберётся с духом и вытащит её отсюда. Но коридор за дверью молчал. Только раз ей послышались шаги — тяжёлые, медленные — но они прошли мимо и стихли где-то в глубине дома.
Под утро, когда небо за окном стало наливаться свинцовой серостью, она забылась тревожным, рваным сном. Ей приснилась женщина. Незнакомая и одновременно пугающе родная. Та же тёмная волна волос, тот же мягкий овал лица, те же полные губы и изгиб бровей. Женщина стояла на краю лесной поляны в старинном, расшитом серебром платье, и лицо её было искажено ужасом. Она протягивала руки к кому-то невидимому, кричала без звука, а потом туман сомкнулся вокруг неё, поглотил, унёс, и на поляне остался лишь примятый мох да одинокая туфелька, расшитая жемчугом.
Камилла проснулась в холодном поту. За окном разгорался день. День её свадьбы.
Она не хотела надевать подвенечное платье. Но когда в дверь постучали и вошли две незнакомые женщины — молчаливые, с пустыми, как у кукол, лицами, — она поняла, что сопротивление бесполезно. Они принесли платье. То самое, из сна. Старинное, из тяжелого шёлка цвета слоновой кости, расшитое по лифу и подолу серебряными нитями, складывающимися в узор — тот самый, что она уже видела. Глаз. Десятки, сотни стилизованных глаз, глядящих с каждой складки, с каждого стежка.
— Чьё это платье? — спросила она, и голос её прозвучал глухо, как из-под земли.
— Фамильное, — ответила одна из женщин, не поднимая глаз. — Его надевали все невесты, входившие в этот дом. Оно ждало тебя.
Камилла хотела отказаться, но вспомнила сон, вспомнила женщину на поляне, и холод сковал её изнутри. Она позволила облачить себя в этот саван. Шёлк холодил кожу, серебро царапало запястья. Платье сидело идеально — будто его шили по её меркам. Будто оно знало её тело и ждало именно её.
К полудню её отвели в сад. Тот самый, где она вчера видела алтарь. Теперь сад преобразился. Дорожки были усыпаны лепестками белых лилий — тех самых, восковых, чей запах преследовал её повсюду. Гости — все семьдесят или восемьдесят человек — стояли полукругом, одетые в чёрное и тёмно-бордовое, и лица их были торжественны и пусты. Ни улыбок, ни поздравлений. Только ожидание.
У алтаря, увитого плющом и какими-то незнакомыми, бледными цветами, похожими на маленькие звёзды, стоял Мэйсон. На нём был чёрный сюртук старинного покроя, и выглядел он как жених с дагеротипа позапрошлого века — бледный, застывший, с потухшим взглядом. Когда она приблизилась, он наконец поднял глаза, и в них плескалось такое отчаяние, такая мука, что её гнев на мгновение отступил.
— Прости меня, — одними губами произнёс он. — Прости. У меня не было выбора. Род требует. Он требует.
— У тебя всегда есть выбор, — ответила она так же тихо, и слёзы обожгли ей глаза. — Ты просто его не сделал.
Ритуал вела Марта. Она стояла за алтарём, облачённая в тёмно-зелёное одеяние, напоминающее одновременно мантию и саван, и в руках держала чашу — грубую, каменную, иссечённую трещинами. В чаше плескалась тёмная, почти чёрная жидкость, пахнущая землёй, хвоей и чем-то сладким, приторным.
— Мы собрались здесь, — начала она, и голос её, усиленный акустикой сада, разносился над головами гостей, — чтобы скрепить союз. Не союз двоих, ибо брак земной — лишь тень брака иного. Мы собрались, чтобы подтвердить союз между родом нашим и Тем, кто владеет этой землёй. Тем, кого мы чтим. Тем, кому мы служим.
Она подняла чашу к небу, и в этот момент солнце, до того прятавшееся за облаками, вдруг померкло. Не зашло — именно померкло, словно кто-то закрыл его гигантской ладонью. По саду пронеслась волна холода, и с деревьев, окружавших поляну, начал сползать туман. Он стекал со стволов, поднимался от земли, окутывал ноги гостей, но те стояли недвижимо, лишь глаза их блестели всё ярче, становясь голоднее.
— Прими же, Владыка Тумана, Хозяин Леса, наш дар, — голос Марты возвысился до крика. — Прими ту, что носит «её» лицо. Ту, в чьих жилах течёт «её» свет. Прими и будь милостив к нам!
Она плеснула жидкость из чаши на алтарь, и камень зашипел, задымился, источая облако белого пара. И в этом паре, в этом просвечивающимся тумане, начала проступать фигура.
Он появился не сразу. Сначала сгустился воздух, стал вязким, тяжёлым, и каждый вдох давался с трудом. Потом заколебались очертания деревьев за алтарём, словно сама реальность пошла рябью. А затем — шаг. Один. Второй. Из тумана вышел он.
Теперь Камилла видела его яснее. Он был высок — на голову выше самого высокого из гостей. Плечи, закутанные в плащ из серого, вечно движущегося тумана, были широки, но всё тело казалось бесплотным, колеблющимся, будто мираж. Лицо его было лицом человека — но человека, который давно забыл, что значит быть живым. Тонкие, резкие черты, высокие скулы, впалые щёки. Глаза — бледные, почти белые, без зрачков, светящиеся собственным, внутренним светом. И эти глаза смотрели на неё. Только на неё.
— Элинор, — произнёс он, и от звука его голоса у Камиллы подкосились ноги. Это был голос, который она уже слышала — но теперь он звучал громче, отчётливее, и в нём звенела такая древняя, такая безумная надежда, что становилось страшно. — Ты пришла. Ты здесь. — Нежно смотрел ей прямо в глаза, будто не веря. — Ты вернулась.
— Я не она, — прошептала девушка, пятясь. Слёзы текли по её лицу, размывая тушь, падая на серебряное шитьё платья. — Я не Элинор. Меня зовут Камилла. Я не твоя жена. Пожалуйста…
Он шагнул к ней. Трава под его ногами — если у него были ноги, а не сгустки пара — чернела и увядала. Гости расступались, давая ему дорогу, и лица их светились благоговейным ужасом. Даже Марта склонила голову.
— Ты — она, — повторил он, и в его голосе больше не было надежды. Только сталь. Только власть. Только безумие, выкованное столетиями одиночества. — Та же душа. Тот же свет. Ты жила, умирала и рождалась вновь, и каждый раз я искал тебя. Каждый раз я ждал. И теперь ты здесь. Теперь ты моя. Навсегда.
Он протянул руку. Длинные, бледные пальцы, сотканные из тумана, почти коснулись её лица. И в этот момент Камилла поняла: ещё секунда — и всё кончится. Она исчезнет, растворится, уйдёт в этот туман, как уходили до неё все невесты, все Элинор, все женщины, имевшие несчастье родиться с этим лицом.
И тогда она сделала единственное, что могла. Она повернулась и побежала.
Ветви хлестали её по лицу. Подол тяжёлого платья путался в ногах, она спотыкалась, падала, поднималась и бежала снова. За спиной гремели крики — гости, Марта, кажется, даже Мэйсон звал её по имени. Но громче всех, перекрывая всё, звучал голос Туманного человека. Не гневный. Не разгневанный. Скорбный. Полный такой чудовищной, невыносимой тоски, что этот звук проникал в самое сердце и рвал его на части.
— Ты не уйдёшь! — гремело за спиной. — Ты моя! Ты всегда была моей! Ты будешь моей! Элинор!
Лес сомкнулся вокруг неё. Тёмный, глухой, незнакомый. Она не знала, куда бежит — только вперёд, прочь от дома, прочь от алтаря, прочь от этого ужаса. Ветви царапали лицо, оставляя кровавые полосы на щеках. Платье трещало, цепляясь за коряги. Туман сгущался, обволакивал её, и в нём мелькали тени — не одна, а десятки. Женские силуэты. Они стояли среди деревьев, бледные, прозрачные, в таких же старинных платьях, что было на ней. И они смотрели. Смотрели с тоской, с некоторым сочувствием и пониманием.
— Беги, — прошелестел чей-то голос, похожий на шелест листвы. — Беги, сестра. Может быть, у тебя получится.
Она бежала, пока лёгкие не начали гореть огнём, пока ноги не отказались нести её дальше. И когда она, обессиленная, рухнула на колени в сырой мох, когда подняла голову, чтобы увидеть, где находится, — перед ней стоял он.
Туманный человек. Он не бежал. Он просто ждал её здесь, на этой поляне, окружённой кольцом чёрных сосен. Как будто знал, куда она прибежит. Как будто это место было предназначено для неё.
— Ты не можешь уйти, — сказал он тихо, почти нежно. — Не можешь. Ты — она. Ты — Элинор. И завтра, когда луна взойдёт над Саммерс-Хаунтом, ты станешь моей. Так же, как становилась прежде. Так же, как будешь становиться снова и снова, пока этот лес стоит, пока туман клубится над землёй.
Он наклонился к ней, и она почувствовала его дыхание — холодное, пахнущее прелыми листьями и старыми могилами.
— И никто, — прошептал он, касаясь её щеки призрачными пальцами, — никто не заберёт тебя у меня. Даже ты сама.
«Глава 5. Подземелье»
Она очнулась в темноте.
Первым вернулось обоняние: запах сырой земли, плесени и старого, затхлого воздуха, который не тревожили, казалось, веками. Потом — осязание: холодный камень под спиной, грубая ткань на голых плечах, металлический привкус во рту. И наконец — зрение. Но видеть было почти нечего. Лишь тонкая полоска света, пробивающаяся откуда-то сверху, выхватывала из мрака очертания каменных стен, покрытых слизью и чёрным мхом.
Подземелье.
Камилла попыталась сесть, и голова отозвалась тупой, пульсирующей болью. Она помнила поляну. Помнила Туманного человека, склонившегося над ней. Помнила его шёпот: «Ты станешь моей». А потом — темнота. Удар? Или она просто потеряла сознание от ужаса? Теперь это не имело значения. Она была здесь. В каменном мешке, где-то под домом, в сердце Саммерс-Хаунта.
Подвенечное платье, ещё недавно белое и роскошное, превратилось в грязные лохмотья. Серебряное шитьё почернело, шёлк порвался на плече, обнажая кожу, покрытую мурашками от холода. Она была боса — туфли потерялись где-то в лесу. Пальцы ног, грязные и исцарапанные, едва чувствовали камень.
Она огляделась. Камера была небольшой — шагов пять в длину и три в ширину. Стены сложены из грубых, неотёсанных валунов, скреплённых почерневшим от времени раствором. В углу валялось нечто, напоминающее истлевший матрас. Рядом — ржавое ведро. И больше ничего.
Потолок терялся во мраке. Но где-то там, наверху, угадывался люк — тяжёлая, окованная железом деревянная крышка, из-под которой и сочился тот самый свет. Слишком слабый для дня. Может, это луна? Или факелы в коридоре за люком?
Она поднялась на ноги, цепляясь за склизкую стену. Каждый мускул ныл, каждое движение отдавалось болью. Но хуже боли был страх. Не тот, острый, что бросает в бой или в бегство. А другой — вязкий, холодный, парализующий. Страх осознания, что ты — дичь. Что охота уже закончилась. Что осталось только ждать.
— Эй! — крикнула она, и голос её, сорванный и хриплый, заметался между каменных стен. — Кто-нибудь! Помогите!
Ответом была тишина. Такая глубокая, такая абсолютная, что звон в ушах казался громче крика.
Она попыталась дотянуться до люка, но он был слишком высоко. Даже подпрыгнув, она не могла достать до него кончиками пальцев. Камни, из которых были сложены стены, не давали зацепиться — слишком гладкие, плотно подогнанные. Здесь не было ничего, что можно было бы использовать как подставку. Только матрас, ведро и она сама.
В отчаянии она опустилась на корточки и обхватила плечи руками. Слёз не было — она выплакала их там, на поляне. Осталась только пустота. И странное, горькое спокойствие обречённой.
Она не знала, сколько прошло времени. Час? Два? Вечность? В этом каменном мешке время текло иначе — вязко, неравномерно, как мёд с ложки. Иногда ей казалось, что она слышит звуки: далёкие шаги, приглушённые голоса, скрип половиц где-то наверху. Но может быть, это был лишь обман слуха. Игра воображения в полной изоляции.
Один раз ей почудилось, что она видит лицо — в углу, у самой стены. Бледное, размытое, с тёмными провалами глаз. Она вскрикнула, отдёрнулась, но когда снова посмотрела туда, никого не было. Только тени. Только камень.
А потом пришли они.
Она услышала скрип — не воображаемый, а настоящий. Ржавые петли застонали, и тяжёлая крышка люка начала подниматься. Свет хлынул в камеру — яркий, режущий глаза факельный свет, от которого Камилла зажмурилась и прикрыла лицо рукой.
Когда она отняла ладонь от глаз, то увидела их. Четыре фигуры в тёмных балахонах с глубокими капюшонами, скрывающими лица. Они стояли по краям люка, глядя на неё сверху вниз. В руках у двоих были факелы. У третьей — верёвка. Четвёртая держала что-то, чего Камилла не могла разглядеть.
— Пора, — произнесла одна из фигур, и по голосу Камилла узнала Марту. Холодный, спокойный, почти будничный тон. — Поднимайся, дитя. Церемония ждёт.
— Я никуда не пойду, — ответила девушка, и её голос, к собственному удивлению, прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Лучше убейте меня здесь.
— Смерть не является частью сделки, — ответила Марта. В её голосе не было ни гнева, ни раздражения. Только терпение. — Ты нужна Ему живой. Всегда живой. Такова суть дара.
Она кивнула двум фигурам, и те, отложив факелы, начали спускаться в камеру по приставной лестнице, которую Камилла не заметила раньше. Они двигались слаженно, как люди, проделывавшие это много раз. Одна схватила её за плечи, другая — за ноги. Она брыкалась, кричала, царапалась, но сил было слишком мало. Её подняли, вытащили наверх, поставили на ноги.
Коридор, в котором она оказалась, был выложен из того же грубого камня, что и её темница. Стены освещались редкими факелами, вставленными в ржавые кольца. Пламя колебалось, и тени плясали на камне, как живые. Пол был земляным, плотно утоптанным. Пахло сыростью, гарью и чем-то сладковатым — тем же запахом, что и в доме, только здесь он был гуще, концентрированнее. Запах лилий и преследующей смерти.
Её повели по коридору. Босые ноги ступали по холодной земле. Она больше не кричала — берегла дыхание. Она пыталась запомнить дорогу, но коридор ветвился, поворачивал, и очень скоро она потеряла ориентацию. Подземелье под Саммерс-Хаунтом было огромным — целый лабиринт, вырытый, быть может, столетия назад.
Они миновали несколько дверей — тяжёлых, окованных железом, с теми же символами Глаза, что преследовали её повсюду. За одной из них слышался странный звук — не то пение, не то монотонный речитатив на том же древнем языке, на котором говорила Марта за ужином. За другой — тишина, но такая густая и зловещая, что Камилла невольно ускорила шаг.
Наконец они вышли в большой зал. Сводчатый потолок терялся во мраке. Колонны, вытесанные из цельных стволов окаменевшего дерева, подпирали его, и на каждой был вырезан всё тот же Глаз. В центре зала возвышался алтарь — не маленький, как в саду, а огромный, каменный, с выбитыми по бокам рунами. Вокруг алтаря стояли гости. Все, кого она видела за ужином. Семьдесят или восемьдесят человек в тёмных одеждах, с непокрытыми головами и застывшими, как маски, лицами.
И у алтаря стоял он.
Туманный человек.
В этом зале, в этом подземелье, он казался ещё выше, ещё более чуждым всему живому. Туман, из которого он был соткан, мерцал в свете факелов, переливался, принимал всё те же причудливые формы. Его лицо, бледное и прекрасное в своей нечеловеческой тоске, было обращено к ней.
— Элинор, — произнёс он, и в зале воцарилась такая тишина, что Камилла слышала биение собственного сердца. — Ты вернулась. Наконец-то.
— Я не Элинор, — повторила она в сотый, в тысячный раз, но голос её дрогнул. — Меня зовут Камилла. Я родилась в другом городе, в другое время. Я не твоя жена. Я никто тебе.
— Ты ошибаешься, — он склонил голову, и в его белых, лишённых зрачков глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Не ты первая говоришь эти слова. И не ты первая ошибаешься. Ты — она. Просто ты ещё не помнишь.
Он протянул руку. Не угрожающе — почти ласково. Почти с мольбой.
— Позволь мне показать тебе. Позволь мне вернуть тебе память. И тогда ты поймёшь. Тогда ты останешься со мной. Добровольно.
— Никогда! — выдохнула Камилла.
Лицо его дрогнуло. На мгновение — лишь на одно, краткое, как удар сердца, мгновение — на нём отразилась такая боль, такая бездна одиночества, что у Камиллы перехватило дыхание. Но затем боль исчезла. Сменилась холодом. Решимостью.
— Что ж, — произнёс он, и голос его упал до шёпота, от которого затрепетали факелы. — Если ты не помнишь, я заставлю тебя вспомнить. Я ждал столетия. Я подожду ещё немного. У нас впереди вечность.
Он повернулся к Марте.
— Начинайте.
И гости, стоящие у алтаря, запели. Это был не тот гимн, что она слышала раньше. Нет. Это была низкая, вибрирующая, первобытная песнь, от которой кровь стыла в жилах. Песнь, обращённая не к Богу и не к дьяволу, а к чему-то более древнему, более тёмному, что жило в этом лесу задолго до людей. К силе, что связывала Туманного человека с этим миром. К силе, что требовала жертв.
Две фигуры в балахонах подвели Камиллу к алтарю. Она не сопротивлялась — не было сил. Ноги подкашивались, в голове шумело. Её уложили на холодный камень, и шершавая поверхность оцарапала спину сквозь прореху в платье. Запястья и лодыжки привязали к вбитым в камень кольцам — грубыми, режущими кожу верёвками.
Марта встала у изголовья. В руках она держала ту самую каменную чашу. И нож. Длинный, изогнутый, с костяной рукоятью, покрытой резьбой. Лезвие блеснуло в свете факелов.
— Не бойся, дитя, — прошептала она, наклоняясь к самому уху Камиллы. — Это не смерть. Это — соединение. Ты станешь частью Него. А Он — частью тебя. Ты будешь жить. Всегда.
Камилла закрыла глаза. Она больше не кричала. Не плакала. Она думала о Мэйсоне. О том, где он сейчас. О том, видит ли он это. О том, есть ли в нём хоть капля мужества, чтобы остановить этот кошмар.
И она думала о женщине из сна. Об Элинор. О той, чьё лицо она носила. О той, чью судьбу ей предстояло разделить.
— Я не ты, — прошептала она в пустоту. — Я — это я. Слышишь?
Лезвие ножа сверкнуло, опускаясь.
И в этот момент тяжёлые двери зала с грохотом распахнулись.
«Глава 6. Тот, кто помнил»
Двери ударились о каменные стены с таким грохотом, что факелы на стенах замигали, а голоса поющих оборвались разом, словно кто-то перерезал глотку огромному зверю. Тишина, наступившая вслед за этим, была оглушительной. Даже Туманный человек, уже склонившийся над алтарём, замер и медленно, неестественно плавно, обернулся.
В проёме стоял Мэйсон.
Он был бледен, как смерть. Чёрный сюртук разорван на плече, волосы всклокочены, на скуле — багровый кровоподтёк. В правой руке он сжимал железный прут — видимо, вырванный из какой-то ограды или решётки. Грудь его тяжело вздымалась, дыхание было рваным, но глаза — те самые светлые глаза, что когда-то пленили Камиллу своей теплотой, — горели. Не страхом. Не покорностью. Яростью. Отчаянием. И решимостью, которой она никогда в нём не видела.
— Отойдите от неё. — произнёс он, и голос его, хоть и дрожал, разнёсся под сводами зала. — Отойдите. Все.
По толпе гостей пробежал шелест — не испуганный, скорее, удивлённый. Кое-кто отступил на шаг. Другие переглядывались. Марта, стоявшая у изголовья алтаря с ножом в руке, медленно выпрямилась. Лицо её, бывшее до того маской торжественного спокойствия, исказилось. Сначала — недоверием. Потом — гневом. Таким глубоким, таким яростным, что Камилла, даже распятая на алтаре, почувствовала его жар.
— Мэйсон, — произнесла Марта ледяным тоном, и в этом тоне звенела сталь матери, не привыкшей к неповиновению. — Что ты делаешь? Ты прерываешь священный ритуал. Ты позоришь род перед Хозяином.
— Мне плевать на род, — ответил он, делая шаг вперёд. Железный прут в его руке чуть подрагивал, но он не опускал его. — Мне плевать на него. Вы обещали, что с ней ничего не случится. Вы говорили, что это просто церемония. Что она станет частью семьи и всё.
— Она станет частью чего-то большего, — перебила женщина, и в её голосе прорезались нотки, похожие на уговор. — Ты сам знал, на что соглашался. Ты знал легенды. Ты знал традицию. Ты привёз её сюда. Ты — часть этого.
— Я думал, что это просто небылицы! — выкрикнул парень, и его голос сорвался на крик, полный боли. — Я думал, что это просто сказки, которыми вы пугали меня в детстве! Но не верил, потому что не знал, что он реален! Господи, этого не может быть.
— Теперь знаешь. — раздался голос.
Не голос — звук. Глубокий, вибрирующий, проникающий не в уши, а в саму суть. Туманный человек заговорил. Он всё ещё стоял у алтаря, и его белые, лишённые зрачков глаза были устремлены на Мэйсона. В них не было гнева. Только холодное, бесстрастное любопытство. Так смотрит учёный на неожиданную реакцию в пробирке. Так смотрит охотник на зверя, который осмелился показать зубы.
— Сын моего слуги, — произнёс он, и каждое слово падало, как камень в воду, расходясь кругами тишины. — Ты привёз её, выполнив своё предназначение. Можешь гордиться. А теперь отойди. Твоя роль окончена.
— Нет, — Мэйсон шагнул вперёд, и теперь он стоял между алтарём и толпой. — Я не отойду. Она — моя невеста. Я люблю её. И я не отдам её вам — ни вам, ни ему. Это какой-то бред!
Туманный человек медленно, очень медленно склонил голову набок. Жест, похожий на движение хищной птицы, заметившей добычу.
— Ты любишь её? — переспросил он, и в его голосе прорезалось что-то новое. Не гнев. Не угроза. Печаль. Тяжёлая, древняя, как сам лес. — Ты думаешь, что знаешь, что такое любовь? Ты, проживший едва ли три десятка лет? Я любил Элинор столетия. Я искал её в каждой женщине, рождавшейся под этой луной. Ждал, пока её душа вернётся в этот мир. И ждал дольше, чем твой род существует на этой земле. И ты смеешь говорить мне о любви?
— Это не любовь, — прошептала Камилла с алтаря. Голос её был слаб, но отчётлив. — Это одержимость. Вы не любили её. Вы не отпустили Элинор, поэтому держите отголоски и воспоминания прошлого в плену, в этой петле перерождений, обрекая её на вечную муку.
Туманный человек обернулся к ней. Медленно. И в его глазах, белых и пустых, что-то дрогнуло. Будто трещина пробежала по вековому льду.
— Ты не понимаешь, — произнёс он тихо. — Ты не помнишь. Когда ты вспомнишь — ты сама захочешь остаться.
— Дай ей выбор, — внезапно сказал Мэйсон. Он опустил прут, но не отступил. — Ты говоришь, что любил её. Что любишь её до сих пор. Тогда дай ей выбор. Не принуждай. Не привязывай к алтарю. Спроси её, когда она будет помнить. Спроси её, когда она будет свободна. И если она выберет тебя — я уйду. Но если нет…
Он не договорил. Марта, лицо которой исказилось гримасой ярости, рванулась к нему, всё ещё сжимая нож.
— Ты, глупый, неблагодарный мальчишка! — прошипела она. — Ты разрушаешь всё, что мы строили поколениями! Союз с Хозяином — это единственное, что защищает наш род! Без него мы — ничто! Ты хочешь погубить нас всех?!
— Если союз держится на убийстве невинных, — ответил Мэйсон, глядя матери прямо в глаза, — то, может быть, его и не должно быть.
В зале повисла тишина. Такая глубокая, что Камилла слышала, как капает вода где-то в дальнем углу. Гости замерли. Слуги в балахонах замерли. Даже Туманный человек, казалось, застыл, обратившись в статую из серого мрамора.
А потом он рассмеялся.
Это был странный смех — не злой, не безумный. Скорее, горький. Смех человека, который только что осознал горькую иронию, скрытую от него веками.
— Выбор, — произнёс он, отсмеявшись. — Ты просишь у меня выбора для неё. Ты, смертный, чья жизнь — песчинка в часах вечности. Ты просишь о том, о чём я сам не догадался просить когда-то.
Он перевёл взгляд на Камиллу. Долгий, тяжёлый, пронизывающий насквозь.
— Хорошо, — сказал он. — Пусть будет так. Пусть она вспомнит и наконец узнает.
Он поднял руку — длинные, бесплотные пальцы, сотканные из пара и лунного света, — и коснулся лба Камиллы.
Мир взорвался.
Она перестала быть собой. Перестала быть Камиллой, девушкой из маленького города, невестой Мэйсона, пленницей в подземелье. Она стала Элинор.
Она увидела поляну — ту самую, где сейчас стояла, — но не тёмную и страшную, а залитую золотым солнечным светом. Увидела дом — не модернистский особняк, а старый, деревянный, с резными наличниками и трубой, из которой вьётся дымок. Увидела мужчину. Высокого, светловолосого, с глазами цвета летнего неба. Он держал её за руку, и его ладонь была тёплой, живой, настоящей. Это был он. Туманный человек. Но ещё не тот из передающейся из уст в уста легенды. Ещё живой. Смертный.
— Элинор, — говорил он, и в его голосе звенело счастье. — Мы построим здесь дом, проживём здесь всю жизнь.
Она видела их жизнь. Короткие, рваные вспышки. Смех у камина. Дождь, стучащий по крыше. Его руки, обнимающие её растущий живот. А потом — темнота. Кровь на деревянном полу. Крики. Чужие люди врываются в дом — разбойники, бродяги, кто? — и она бежит, бежит в лес, босая, в разорванной ночной рубашке, а за ней гонятся. И он — он пытается защитить её, но его бьют, топчут, оставляют умирать на пороге их дома, и последнее, что он видит перед тем, как тьма накрывает его, — как её, его Элинор, его любовь, уводят в лес. Как она кричит его имя. Как падает…
А потом — иное. Она видела, как он воскрес. Не сам. Его воскресила земля. Лес. Какая-то древняя, тёмная сила, обитавшая в этих местах задолго до людей. Она предложила сделку: бессмертие в обмен на служение. И он согласился. Не ради силы. Не ради власти. Ради неё. Ради того, чтобы ждать. Чтобы искать. Чтобы найти её, когда она родится вновь.
И он ждал. Столетия. Он видел, как мир меняется вокруг. Как лес вырубают и сажают вновь. Как на месте их дома вырастают особняки. Как её лицо появляется в чертах других женщин — смутно, неточно, как отражение в мутной воде. И каждый раз он надеялся. Но всё равно ошибался.
А потом появилась она. Камилла. Самое точное, самое полное совпадение. Та, в ком душа Элинор воплотилась почти без искажений. Та, кого род Мэйсона — потомки тех самых разбойников? Тех, кто заключил с Хозяином сделку, чтобы искупить вину предков? — привёз сюда как дар.
Она увидела всё. И поняла всё.
И когда видения рассеялись, и она снова оказалась на алтаре, в подземелье, привязанная за запястья и лодыжки, она открыла глаза и встретилась взглядом с ним. С Туманным человеком. С тем, кто когда-то был просто мужчиной, любившим свою жену.
— Ты видела, — произнёс он тихо. — знаешь. Теперь выбирай.
В зале не дышал никто. Мэйсон застыл у алтаря, сжимая побелевшими пальцами железный прут. Марта, чьё лицо было бледнее мела, судорожно сжимала рукоять ножа. Гости ждали.
И Камилла, чувствуя на губах солёный привкус слёз — своих или Элинор? Теперь уже не различить — сделала выбор.
”Реальность. N-ое количество времени“
«Глава 7. Опоздавший»
Это был отчаянный, захлёбывающийся бег сквозь тьму. Мэйсон мчался по извилистым коридорам подземелья, и факелы на стенах гасли за его спиной, будто сам мрак пожирал их огонь. Он не помнил, как вырвался из рук слуг. Не помнил, как нашёл вход в подземелье. Всё, что осталось в его сознании — это образ Камиллы, распятой на алтаре, и нож в руке его матери, сверкающий в свете факелов.
— Камилла! — кричал он на бегу, и голос его, сорванный и хриплый, метался между каменных стен. — Камилла! Я здесь!
Ответа не было.
Коридор оборвался внезапно. Он вылетел в зал — тот самый, с высокими сводами и колоннами из окаменевшего дерева, — и замер на пороге, хватая ртом спёртый, влажный воздух. Здесь было тихо. Слишком тихо. Не пели голоса, не гудели факелы, не шелестели одежды гостей. Только тишина — глубокая, звенящая, как натянутая до предела струна, готовая вот-вот лопнуть.
И свет.
Странный, неестественный свет наполнял зал. Он исходил не от факелов — те все погасли, обратились в чёрные, дымящиеся головешки. Нет, этот свет был холодным, серебристым, как луна, и он лился откуда-то сверху, хотя потолка над головой не было видно — только тьма, густая и бесконечная. В этом свете всё казалось призрачным, размытым, нереальным. И в центре зала, у подножия каменного алтаря, лежала она.
— Кам!
Он бросился к ней, не чуя под собой ног. Подошвы скользили по земляному полу, он споткнулся, ударился коленом о камень, но даже не заметил боли. Поднялся. Побежал снова. И только у самого алтаря, в двух шагах от неё, остановился как вкопанный.
Она лежала на холодных камнях, вытянувшись во весь рост. Подвенечное платье — то самое, старинное, расшитое серебряными Глазами, — сияло в призрачном свете, и каждый стежок, каждый узор, казалось, пульсировал своей собственной, зловещей жизнью. Руки её были сложены на груди. Пальцы, ещё недавно сжимавшие его ладонь, теперь были белы как мел и неподвижны.
Но хуже всего была вуаль.
Тонкая, почти невесомая ткань, расшитая по краям серебряной нитью, укрывала её лицо. И в центре этой вуали, прямо надо лбом, был вышит тот самый символ. Глаз. Вытянутый, хищный, с тремя штрихами, расходящимися от зрачка. Он смотрел на Мэйсона. Смотрел, не мигая, с холодным, потусторонним торжеством.
— Нет, — прошептал Мэйсон. — Нет, нет, нет…
Он упал на колени рядом с ней. Протянул дрожащую руку к вуали, но замер, не решаясь прикоснуться. Ему казалось: если он поднимет эту ткань, если увидит её лицо — всё станет окончательным. Необратимым. Правдой, от которой не спрятаться.
— Камилла, — позвал он. — Кам. Это я. Я пришёл. Пожалуйста…
Она не ответила.
Он коснулся её руки. Кожа была холодной. Не той холодной, какой бывает кожа на морозе — нет, это был иной холод. Глубинный. Могильный. Такой, какой не может быть у живого человека.
— Камилла!
Он сорвал вуаль.
Её лицо было прекрасным. Даже сейчас — бледное, застывшее, с плотно сомкнутыми ресницами и бескровными губами — оно было красивым. Очаровательным. Но в этом прекрасном лице не было жизни. Ни единого проблеска. Ни единого тёплого дуновения.
Он схватил её за плечи, приподнял, прижал к себе. Голова её безвольно запрокинулась. Тёмные волосы, ещё хранившие запах лесного дождя, рассыпались по его рукам.
— Ками, очнись, — шептал он, гладя её по щекам, целуя её лоб, после — веки, и холодные, безответные губы. — Очнись, пожалуйста. Я здесь. Я с тобой. Всё кончилось. Мы уедем. Мы уедем прямо сейчас. Только открой глаза. Пожалуйста, открой глаза…
Она не открыла.
Он прижал её к своей груди и замер. Время остановилось. В этом проклятом зале, в этом проклятом доме, и в этом чёртовом лесу время больше не имело значения. Было только его дыхание — рваное, хриплое, — и её молчание. Бесконечное, абсолютное, неопровержимое.
Его обманули.
Эта мысль пронзила его, как нож — тот самый нож, что Марта держала в руке. Его всё это время околпачивали. Пока он пробивался сюда, боролся со слугами, бежал по коридорам — ритуал завершился. Сделка состоялась. Туманный человек получил свой дар. А он, Мэйсон, тот, кто должен был защитить её — опоздал.
— Ты обещала, — прошептал он в её холодное плечо. — Ты обещала, что у нас всё будет. Дом. Дети. Старость вдвоём. Ты обещала…
Слёзы — злые, горячие, такие неостановимые — хлынули из его глаз. Он плакал так, как не плакал с детства. Навзрыд, в голос, как раненый зверь. Его плечи вздрагивали, пальцы судорожно сжимали шёлк её платья, а из груди вырывались звуки, похожие не то на вой, не то на молитву.
Он склонился ниже. Прижался лицом к её животу — туда, где под слоями шёлка и серебра ещё хранилось остаточное тепло. Тепло, которое уходило с каждой секундой. Утекало, как вода сквозь пальцы. И вместе с ним утекала его жизнь. Его будущее.
— Прости меня, — выдохнул он. — Прости. Я должен был не приводить тебя сюда. По… послать к чёрту этот род, свою проклятую семью, эту сделку… Я должен был выбрать тебя.
Тишина была ему ответом.
А потом он услышал шаги. Медленные, тяжёлые, приближающиеся из глубины коридора. Он поднял голову — лицо мокрое от слёз, глаза красные и опухшие, — и увидел их. Гости. Его родня. Они входили в зал один за другим, выстраивались вдоль стен, и лица их были пусты. Ни торжества, ни злорадства. Только пустота. Холодная, безразличная, вечная.
И во главе их шла Марта. Она остановилась в нескольких шагах от сына и посмотрела на него — не с гневом, не с презрением, а с чем-то, что можно было бы принять за сочувствие, если бы она была способна на это чувство.
— Ты опоздал, — произнесла она тихо. — Ритуал завершён. Она принадлежит Ему.
— Ты убила её, — прохрипел её сын, не поднимаясь с колен. — Ты. Своими руками. Ты убила ту, кого я любил.
— Я служила роду, — ответила женщина, и в её голосе не было ни капли раскаяния. — Как служили мои предки. Как будешь служить ты. Теперь ты — часть сделки. Ты всегда был ею. Просто не знал.
Он смотрел на неё, и в его глазах, ещё недавно полных любви и надежды, теперь была только ненависть.
— Я никогда не буду частью этого, — прошипел он. — Никогда.
— Будешь, — спокойно ответила Марта. — Потому что ты — моя кровь. И потому что он ждёт. Он всегда ждёт.
Её ответ был подобен адепту культа. Лаконичный, всему лапидарный.
Мэйсон опустил голову. Его взгляд снова упал на лицо Камиллы — бледное, застывшее, но всё ещё хранящее тень той улыбки, которую он так любил. Он коснулся её щеки кончиками пальцев. Провёл по линии скулы, по изгибу губ. Запомнил. Впитал в себя каждую чёрточку.
— Я найду тебя, — прошептал он, прижимаясь губами к её лбу. — Где бы ты ни была. В этой жизни или в следующей. Я найду тебя. И тогда — я не опоздаю.
Он поднялся. Бережно, словно она была хрустальной, уложил её тело на камни. Поправил складки платья. Расправил вуаль. И, не глядя больше ни на кого, пошёл прочь из зала.
Гости расступались перед ним. Марта что-то крикнула ему в спину, но он не услышал. Он шёл, и в груди его, там, где раньше билось сердце, теперь была только пустота. Холодная, как камень алтаря. Тёмная, как этот подземный зал. Бесконечная, как туман, что снова начинал сгущаться за стенами Саммерс-Хаунта.
Он знал: он никогда не покинет этот дом. Не потому, что не сможет. А потому, что теперь он — часть его. Часть сделки и вечного ожидания. Он станет тенью в этих коридорах — эфемерным пленником своего рода. Безликим слугой Туманного человека.
И каждую ночь он будет приходить в этот зал. Садиться у алтаря. Смотреть в её застывшее лицо. И ждать. Ждать чуда, загодя воскрешения, пока её душа снова воплотится в этом мире, и тогда — он клялся себе в этом, клялся каждой слезой, упавшей на холодный камень, — тогда он не опоздает.
Никогда больше.
Идея и сюжет: Alonso
Автор: Alonso
5
