Дома всегда воняло. Запах был какой-то липкий, он будто забивался в нос и оставался там, даже когда я уходил на улицу. Смесь перегара, дешевого табака и какой-то тухлятины из кастрюль, которую мать не выкидывала по неделе. Мать орала постоянно. Просто так, как старый телек фоном. Могла начать с самого утра, потому что я слишком громко поставил чайник на плиту, и орать до самой ночи. Называла меня выродком, обузой и главной ошибкой в своей жизни. Я просто стоял и смотрел в одну точку на стене, пока она захлебывалась криком. Мне было пофиг. Слова это просто шум. От них синяков не бывает, а уши можно и «выключить».
Бьет отец. И делает он это молча.
Три года я был терпилой. Обычным, забитым пацаном. Я не думал тогда, правильно это или нет, и не строил никаких планов побега. Я просто заходил в комнату, когда он звал моё имя этим своим хриплым голосом, и ждал. Ложился на пол, закрывал голову руками и считал. Один свист ремня. Второй. Третий. Я считал, сколько раз эта кожаная лента обожжет мне спину, пока отец не устанет или не захочет еще выпить. Это было как погода: если идет дождь, ты мокнешь, если отец злой, ты получаешь. Я привык к этому дерьму, как привыкают к вонючему туалету на вокзале. Просто дышишь через раз и ждешь, когда сможешь выйти на свежий воздух.
Я знал каждый звук в нашей квартире до малейшего шороха. Знал, как скрипит третья от двери половица под его тяжелым сапогом. Знал, как он тяжело сопит, когда снимает куртку в коридоре. Но хуже всего был звук ремня. Вжих. Кожа с шелестом выходит из петель джинсов. Я слышал это даже через закрытую дверь своей комнаты и сразу чувствовал, как внутри всё сжимается в ледяной ком. После этого звука всегда было больно. Весь этот страх, от которого живот крутит и ноги становятся ватными, сделал из меня просто кусок мяса, который можно пинать.
Иногда он бил кулаками, иногда чем попало под руку. Один раз это был кусок пластикового плинтуса, который он оторвал в коридоре, другой мокрый полотенце с кухни. Каждое утро я просыпался и первым делом смотрел в зеркало, проверяя, сколько новых синяков вылезло за ночь. Я стал мастером маскировки. Научился носить кофты с длинным рукавом в самую жару и никогда не переодевался при пацанах в школьной раздевалке, чтобы никто не задавал тупых вопросов. Я научился врать учителям про упал с велосипеда или подрался во дворе так складно, что мне почти верили.
А потом, в обычный вторник, у меня в голове что-то щелкнуло. Словно лампочка лопнула. Батя стоял на кухне и медленно, с какой-то издевкой, вытаскивал ремень. Он делал это долго, глядя мне прямо в глаза, и я вдруг увидел, что ему это нравится. Мой страх, моё дрожание это было то, от чего он получал настоящий кайф. Это было его топливо. И в ту секунду я решил: больше я ему этого не дам. Пусть лучше я сам себя разнесу в клочья, чем он будет об меня заряжаться.
Когда он замахнулся для первого удара, я не стал закрываться. Я не упал на колени. Я просто со всей силы рванулся вперед, навстречу боли. Прямо перед батей стоял старый комод с тяжелыми железными углами. Я просто взял и с размаху впечатался челюстью об этот холодный металл.
Звук был такой противный, громкий. Словно на пустую пластиковую бутылку наступили и она треснула по швам.
Батя замер. Рука с ремнем так и повисла в воздухе. Он смотрел на меня, и у него челюсть медленно отвисла. Вид у него был такой тупой, будто он увидел, как его любимый диван заговорил. У меня из губы и подбородка сразу потекла кровь, густая и горячая. Она мгновенно залила майку, начала капать ему прямо на ботинки. Я выпрямился, чувствуя, как во рту становится солоно, сплюнул кровь прямо на его тапок и посмотрел ему в глаза.
— Опережаю, — сказал я. Голос был хриплый, челюсть почти не двигалась и ныла так, будто в нее вкрутили шуруп. — Теперь я сам решаю, когда мне будет больно.
Так начались эти три месяца. Мой собственный способ борьбы. Я бил себя только тогда, когда он лез с ремнем или хотел ударить. Сразу, на опережение, чтобы перехватить у него инициативу.
Если он брал ремень, я не прятался по углам. Я сразу бил кулаком в бетонную стенку коридора. Бил так, чтобы кожа на костяшках лопалась сразу, в мясо. Если он шел на меня с кулаками, я падал на пол и начинал методично, сильно биться головой о жесткий линолеум. Бум. Бум. Бум. Я делал это специально громко, чтобы звук разлетался по всей квартире, до самых соседей. Я не орал и не плакал. Просто смотрел в потолок и бил, пока он не уходил, ругаясь под нос.
Мать впадала в настоящую истерику. Она бегала вокруг меня кругами, хваталась за волосы и выла:
— Ты че творишь, придурок?! Ты нас в тюрьму посадишь! Соседи ментов вызовут, нас же заберут из-за тебя! Прекрати сейчас же, кому говорю!
А батя просто бледнел на глазах. Стоило мне начать калечить себя вместо него, как вся его крутость куда-то испарялась. Он понимал: если я сейчас расшибусь всерьез, приедут менты, увидят его с ремнем в руках и мою рожу в крови. И никакое вранье про «он сам упал» уже не поможет. Он просто пятился назад, прятал ремень за спину и уходил на кухню глушить водку. Он боялся тюрьмы гораздо больше, чем того, что его сын может сдохнуть прямо на его глазах.
Я стал в этом доме как проклятый. Они меня больше не трогали, но смотрели с такой злобой, будто я бомба, которая вот-вот взорвется. Лицо за эти три месяца превратилось в сплошную карту из шрамов. Рассеченная бровь, шрам на подбородке, вечно разбитые костяшки, которые не успевали заживать. Я почти не спал. Сидел в своей комнате в темноте и слушал каждый шорох за дверью. Всегда был готов. Если слышал, что батя идет по коридору, я уже заранее выбирал, обо что приложиться в этот раз. Я жил в таком напряжении, что у меня постоянно звенело в ушах.
Всё закончилось в конце третьего месяца. Батя пришел совсем пьяный, злой как собака. Он сорвал ремень с такой яростью, что шлевки на джинсах треснули. Я не стал ждать даже секунды. Рванул к окну, где стояла старая чугунная батарея. Тяжелая, с острыми краями и облупившейся краской. И впечатался в нее лбом со всей дури, какую только мог собрать.
В голове будто петарда взорвалась. Вспышка, а потом темнота. Когда я открыл глаза, я лежал на полу, и всё вокруг было ярко-красным. Кровь заливала глаза, текла в уши, липкая и теплая.
Батя медленно опустил ремень. Он смотрел на лужу крови на полу, и его вдруг затрясло. Он подошел к телефону в коридоре, и его голос в трубке вдруг стал таким вежливым и тихим, что меня чуть не вырвало прямо там.
— Здравствуйте. Пожалуйста, помогите нам, — сказал он, и голос его дрожал, будто он сам был жертвой. — Это квартира семьдесят четыре. У нашего сына снова приступ. Он калечит себя. У него всё лицо в крови, он бросается на мебель. Мы с женой уже не можем его удержать, он совершенно не в себе. Пожалуйста, пришлите кого-нибудь. Нам очень страшно за его жизнь.
Он положил трубку и посмотрел на меня. В глазах никакой жалости, только холод и облегчение, что он наконец от меня избавится. Мать тихо плакала в углу, закрыв лицо руками, и делала вид, что ей очень грустно.
Через полчаса в дверь загрохотали. Приехали двое здоровенных санитаров. Батя встретил их у порога, ссутулился, будто на него гора свалилась.
— Спасибо, что приехали так быстро, — прошептал он и пожал руку врачу. — Мы до последнего надеялись, что справимся сами. Но сегодня он совсем сорвался. Посмотрите на батарею. Нам больно на это смотреть, сердце разрывается. Помогите ему, пожалуйста, мы уже не знаем, что делать.
Санитары подошли ко мне, один из них грубо схватил меня за плечо и приказал встать.
— Не переживайте, папаша, — бросил он бате. — В больнице его быстро вылечат. Там режим, таблетки, врачи опытные. Хорошо, что позвонили вовремя. Сами бы вы с таким не справились, тут медицина нужна.
Меня вывели под руки из квартиры, в которой я прожил всю жизнь. Батя стоял в дверях и провожал меня таким долгим, «грустным» взглядом, пока лифт не закрылся. Мать за его спиной всё еще всхлипывала в платочек.
Меня везли через весь город в четвертую городскую лечебницу. Я сидел в машине, зажатый между санитарами, вытирал лицо грязным полотенцем и смотрел на свои забинтованные руки. Я думал, что в больнице всё это дерьмо наконец кончится. Что там нет бати с его вечным ремнем и его лживым голосом. Я просто хотел, чтобы там было тихо. Чтобы никто меня не трогал.
В больнице меня встретила старшая медсестра Валентина Петровна. На вид это была гора старого белого халата с лицом, похожим на сушеную сливу. Она даже не посмотрела мне в глаза, когда санитары меня подвели.
— Опять привезли из семьдесят четвертой? — проскрипела она, не отрываясь от журнала. — Вечно от них одни проблемы.
Она наконец подняла взгляд. Глаза у неё были холодные и маленькие. Она оглядела мои шрамы с такой брезгливостью, будто я кусок протухшего мяса.
— Слушай сюда. У нас здесь не курорт. Будешь выделываться быстро познакомишься с процедурным кабинетом. Там такие уколы, что забудешь, как тебя зовут. Понял?
Я ничего не ответил. Она больно схватила меня за плечо своей костлявой рукой и толкнула в сторону коридора.
— Иди давай. Палата номер двенадцать. И не дай бог я услышу, что ты там что-то устроил.
В коридорах пахло хлоркой и какой-то сладковатой гадостью. Было полно пацанов в серых пижамах, но никто не бегал и не разговаривал. Они просто сидели на лавках или медленно ходили туда-сюда. Вид у всех был такой, будто им в голову вставили вату.
В двенадцатой палате уже был один пацан. Он сидел на кровати и просто смотрел в стенку перед собой. Когда дверь открылась, он медленно перевел взгляд на меня. В палате не было дверной ручки изнутри, и дверь закрывать запрещали вообще. Валентина Петровна, когда уходила, просто грохнула дверью об ограничитель, чтобы она осталась нараспашку.
— Дверь не сметь трогать, — крикнула она уже из коридора. — Мы должны видеть каждое ваше движение!
Я кинул свои вещи на койку. Матрас был жесткий, обтянутый противной клеенкой. Пацан пару минут молча наблюдал за мной, а потом спросил:
— Слышь, тебя как зовут-то?
— Артур, — буркнул я.
— А я Костя. — Он кивнул на мои руки и шрам на подбородке. — Жестко это тебя. Кто так?
— Сам, — коротко ответил я. — Батя сдал. Сказал, что я невменяемый.
— Видать, не врал батя. Ты реально в мясо себя разнес.— Костя замялся и почесал шею. — А я вот… мать сказала, что я на людей кидаюсь. А я просто не хотел, чтобы она своего нового хахаля в дом приводила. Ну, слово за слово, я за нож взялся. Никого не ткнул, просто припугнул. А они сразу скорую вызвали. Видишь, как быстро от нас избавляются?
Он вздохнул и лег на спину.
— Слушай, Артур. Эта Петровна — она реально ведьма. Если ночью вообще не спится, лучше не ворочайся громко. Сразу иди на пост к медсестрам. Попроси таблетку сонную или седативное что-нибудь. Тебе дадут, и ты просто вырубишься до утра. Здесь почти все так делают. Лучше спать без задних ног, чем пялиться в стену.
Весь день прошел как по линейке. обычный вечерний обход. Я видел. Вечером в коридоре выключили основной свет. Из-за того, что дверь в палату была открыта, в лицо бил мертвенно-бледный свет от дежурных ламп. Костя полежал немного, глядя в потолок, а потом молча встал.
— Всё, не могу, вообще не спится, — бросил он. — Пойду к посту, попрошу чего-нибудь, чтоб вырубило. Тебе после твоих замесов с батей тоже не помешало бы поспать.
Через пять минут он вернулся, лег и почти сразу захрапел. Видимо, дали ему что-то, что реально помогает быстро отключиться.
Я остался один. Я лежал и смотрел в потолок. Тишина в больнице была такая, что я слышал собственное сердце. В коридоре было тихо. И тут в проеме двери я увидел тень.
Оно показалось из-за угла: тощее, серое, ростом почти под самый потолок. Существо двигалось бесшумно, его длинные руки почти касались линолеума. Вместо лица у него был гладкий кожаный блин с черным провалом посередине.
Оно остановилось прямо напротив нашей палаты. Из открытой двери на него падал свет. Существо медленно повернуло голову в сторону спящего Кости и начало вползать в нашу палату. Оно двигалось плавно, как дым. Оно приблизилось к его кровати и наклонилось.
Я увидел, как его длинные пальцы опустились к голове Кости. Оно прижало свои черные ладони к его вискам. Костя даже не шелохнулся. Наоборот, он выглядел теперь удивительно спокойным. Всё его лицо, которое днем было каким-то дерганым и злым, вдруг разгладилось. Он спал так глубоко и безмятежно, как никогда раньше.
Будто всё то, что его грызло изнутри, на время просто исчезло.
Тварь отстранилась и медленно повернула свою безглазую голову в мою сторону. Она постояла так секунд двадцать, глядя на меня через открытый проем двери. Я чувствовал, как воздух вокруг меня стал ледяным. Но она не пошла ко мне. Она просто развернулась и так же бесшумно скользнула в коридор.
Я лежал и не мог пошевелиться. Костя на соседней койке дышал ровно и спокойно. А я… я лежал с открытыми глазами, и мне было страшно. Тварь знала, что я не сплю. И я понимал: в следующий раз она придет уже за мной.
Я честно пытался не спать. Сидел, вцепившись пальцами в край матраса, и вглядывался в темноту коридора, ожидая возвращения тени. Но усталость и стресс последних месяцев навалились внезапно. Глаза стали тяжелыми, как свинец, и в какой-то момент меня просто накрыло темнотой. Без снов, без провалов просто выключило.
Проснулся я от резкого света. Солнце било в окно, отражаясь от белых стен. Я сразу вскочил, оглядываясь. Кровать рядом была пуста. Заправлена так аккуратно, будто на ней никто и не спал.
— Костя? — позвал я, но ответом была тишина.
Внутри всё похолодело. Я выскочил в коридор, ожидая увидеть санитаров или ту серую тварь, но больница жила своей обычной утренней жизнью. Шарканье тапочек, звон посуды. Я пошел на запах еды и нашел Костю в столовой.
Он сидел за угловым столом и с каким-то пугающим аппетитом уплетал сосиску в тесте, запивая её густым сладким чаем. Выглядел он так, будто только что вернулся с каникул лицо свежее, глаза спокойные, никакой вчерашней дерганости.
— О, Артур! Проснулся? — он весело махнул мне рукой. — Садись давай, пей, ешь.
Я подошел ближе и замер. На другой стороне стола, прямо напротив него, уже стоял стакан чая и еще одна сосиска в тесте. Будто он знал, что я приду.
— Ого, спасибо… — я медленно сел на жесткий стул. — А с чего такая щедрость? Здесь же обычно каша-размазня.
Костя довольно откинулся на спинку стула.
— Да просто самочувствие классное. Поспал вчера так, как никогда в жизни. И кошмаров не было. Знаешь, мне ведь всегда одно и то же снилось: как отец защищает меня и умирает, а я прячусь от убийцы в парке… Каждую ночь этот ужас по кругу. А сегодня тишина. Сон такой хороший приснился, будто мама вообще решила не искать себе никаких мужей и не заводить отношений. Просто мы вдвоем, и всё спокойно.
Я отхлебнул чая. Он был обжигающе горячим.
— Ого… Сочувствую насчет отца, конечно. Но чего это ты так душу изливаешь? Мы всего второй день знакомы.
Костя пожал плечами, не переставая улыбаться.
— Да я просто прекрасно себя чувствую. Раньше всегда паршиво было на душе, а теперь как отпустило. Нет, злоба на мать осталась, конечно. Бесит, что она вечно ищет себе каких-то уродов, от которых ей же потом хуже. Но сейчас мне как-то… легче. Не знаю, в чём дело, ну вот так. Ешь давай, а то остынет.
Я смотрел на него и видел, как он жует, абсолютно довольный жизнью. Тварь не просто «попила» его она забрала его самый главный страх, заменив его приятной картинкой. Косте было хорошо. Но я смотрел на него и понимал: из него вырвали кусок его жизни, пускай и самой больной её части.
И пока он радовался завтраку, я думал о том, что следующей ночью тень может прийти за моей памятью. А я не хотел ничего забывать. Даже если это было больно.
После завтрака с Костей я долго не мог прийти в себя. Мысль о том, что это существо «полезно», не давала мне покоя. Оно ведь действительно убирало кошмары, оно давало людям шанс на нормальную жизнь, пускай и ценой части их памяти. Но мне нужно было знать больше. Я понимал, что единственный человек, который не будет со мной сюсюкать и знает правду это старшая медсестра.
Я нашел Валентину Петровну в её кабинете. Она заполняла какие-то отчеты, и в свете настольной лампы её лицо казалось еще более сухим и безжизненным.
— Опять ты, Артур?— не поднимая головы, проскрипела она. — У меня обход через десять минут. Если пришел жаловаться на режим — зря тратишь время.
— Расскажите мне про него, — прямо сказал я, глядя ей в глаза. — Про то, что приходит ночью.
Она замерла. Ручка в её руке застыла над бумагой. Петровна медленно подняла взгляд, и в нем не было удивления только усталость. Она тяжело вздохнула, отложила ручку и указала на стул напротив.
— Ты умнее, чем кажешься. И упрямее. Другие после первой ночи бегут на пост за таблетками, лишь бы ничего не видеть.
Она сложила руки замком и начала рассказывать. Голос её был ровным, как у учителя на скучном уроке. Она объяснила, что у существа есть фазы кормления. На взрослых, с их закостенелыми проблемами и старыми травмами, нужно 4-5 сеансов, чтобы они «вылечились». А детям хватает и двух.
— Третья фаза для детей самая опасная, — добавила она, и в её голосе промелькнула тень предупреждения. — После третьего кормления психика становится хрупкой, как тонкий лед. Человек становится нестабильным. Любой внешний раздражитель, любая старая проблема, если она вернется, может сбросить его в затяжную депрессию. Или того хуже человек просто решает покончить с собой. Поэтому мы стараемся останавливаться на двух. Мы ведь не убийцы, Артур. Мы лечим людей, а заодно кормим его.
— Что это вообще за существо? — спросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается.
Петровна усмехнулась.
— Плод науки. Пятнадцать лет назад здесь проводились эксперименты. Когда в это здание завезли десятилетнего ребенка… над ним долго работали. Пытались создать вещь, инструмент, который помогал бы людям справляться с собой. Сделали. Оставили нам документы, инструкции, объяснили, как его содержать и как использовать. Мы просто выполняем инструкции.
— Почему вы мне это всё рассказываете? — я искренне не понимал её откровенности. — Я же могу выйти отсюда и рассказать всё людям. В полицию пойти, в газеты…
Она посмотрела на меня с такой искренней жалостью, что мне стало не по себе.
— И кто тебе поверит, Артур? Мальчику из психиатрии со шрамами на всё лицо? Ты для мира обычный невменяемый человек. Твои слова не стоят и бумаги, на которой я пишу отчеты. В любом случае, есть люди гораздо выше нас. Мы просто слушаемся за очень хорошую плату. Если мы попробуем убежать с этими деньгами нам не сдобровать. Нас найдут за часы. У «них» есть и другие эксперименты, понимаешь? Тебя либо убьют, либо сделают такой же вещью, как то, что ходит по коридорам.
В кабинете стало так тихо, что я услышал жужжание мухи в оконной раме. Я встал, чувствуя, как ноги стали ватными.
— Ладно. Я понял. Я пойду в палату.
— Артур, — остановила она меня у самой двери. — Лучше нигде это не публикуй. И вообще, забудь об этой информации. Если это попадет в интернет или кто-то лишний узнает не сдобровать ни мне, ни тебе. Те, кто выше, не любят утечек.
Я кивнул и вышел. Пока я шел по длинному, пахнущему хлоркой коридору, в голове крутилась одна мысль. Если это существо когда-то было ребенком, если оно слушается врачей и знает график значит, оно всё еще разумно. У него остались остатки сознания, какая-то логика.
«Следующей ночью я не буду биться или прятаться», — решил я, ложась на кровать. — «Я попытаюсь поговорить с ним. Если оно разумно, оно должно меня услышать».
Ночь наступила быстро. Костя ворочался на соседней койке, делая вид, что спит, но я по напряженному дыханию чувствовал он на взводе. Когда в коридоре выключили основной свет и воцарилась эта вязкая, больничная тишина, дверь в нашу палату бесшумно качнулась.
Тень скользнула внутрь, как серое облако дыма. Существо медленно приблизилось к моей кровати, вытягивая свои длинные, похожие на ветви руки. Воздух вокруг мгновенно стал ледяным. В тот момент, когда оно уже было готово коснуться моих висков, я резко повернулся и сел на матрасе.
— Стой. Давай поговорим, — голос мой прозвучал твердо, хотя сердце колотилось где-то в горле.
Существо замерло. Его безглазая голова дернулась, будто оно прислушивалось. И тут произошло то, чего я никак не ожидал. Вместо жуткого скрежета или шипения я услышал голос. Обычный пацанский голос, немного хриплый, какой бывает у подростков в разгар переходного возраста.
— Ого… — выдало существо, и в его интонации проскользнуло искреннее удивление. — Это что, мне подарок на день рождения такой?
Я опешил. Холод немного отступил.
— У тебя… у тебя сегодня день рождения?
— Ну да, — существо качнуло головой, и его длинные руки смешно повисли вдоль туловища. — Мне уже как пятнадцать лет от роду. Хех. Пятак списали, десятку накинули.
— А почему подарок? — спросил я, всё еще не веря, что общаюсь с «экспериментом».
— Да эти докторята… — досадливо махнул рукой. — Страшатся они меня. Хотя я ведь ничего такого не делаю, за что меня бояться. Меня же полезным сделали, а не каким-то там монстром. Ну, конечно, если голодный совсем, могу случайно… или не совсем, ахахах… переесть человека. Но это редко бывает. А так они со мной не разговаривают. Если и скажут что, то только по делу: куда зайти, сколько раз «съесть» чужую проблему и сколько людей в списке. И всё. Как с пылесосом общаются.
Я смотрел на него, и страх окончательно сменился странным сочувствием.
— А как тебя вообще зовут?
— Данилка я. Имя еще помню. Знаешь, я раньше нормально так разговаривал с одним дедом… пятьдесят четыре года ему было, с Альцгеймером лежал. Он у нас на год задержался, уж очень болезнь была тяжелая, сложно было её совсем убрать. Ну и вот, когда я его подлечил, мы с ним общались. Он по выходным ко мне приходил, когда санитары не видели, сладости приносил… Добрый был старик. А год назад узнал, что он в аварию попал, пятнадцать человек тогда погибло. Жалко его, хороший был дед.
— Ого… так ты можешь и обычную еду есть? — я вспомнил сосиски Кости.
— Могу, конечно. Только чисто ради вкуса. Сил она мне не придает, и голод этот странный в животе всё равно остается, сколько бы я в себя ни запихал.
Я немного помолчал, обдумывая всё, что узнал от Петровны и от самого Данилки.
— Слушай… я Артур. А это, — я кивнул на соседнюю койку, — Костя.
— Да знаю я, — хмыкнул Данилка. — Мне ж говорят, к кому идти и как выглядят.
— Слушай, Данилка. Ты можешь мне помочь? — я подался вперед. — С моими родителями. Я думаю, если ты сделаешь с ними то же, что делаешь здесь… они станут лучше. Намного лучше, чем сейчас.
Данилка замер, его длинные пальцы переплелись между собой.
— Хм… А мне-то что взамен?
— Буду приходить к тебе вместе с Костей. Общаться будем, приносить что-нибудь вкусное. Мы тебя не бросим здесь одного. Верно, Костя?
На соседней койке воцарилась тишина, а потом одеяло зашевелилось. Костя сел, его глаза были огромными от шока. Оказывается, он давно не спал и всё слышал.
— Да… конечно, — пробормотал Костя, глядя на Данилку снизу вверх. — Артур, ты мне потом расскажешь побольше информации, а то я вообще не догоняю, что за хрень тут происходит… Но если надо помочь я в деле. Будем приходить, зуб даю.
Данилка издал звук, похожий на тихий смешок.
— Хм… Ну, я согласен. По рукам тогда, дружище.
Он протянул свою длинную, серую ладонь. Я, не раздумывая, протянул свою. Моя рука почти утонула в его холодных пальцах, но хватка у него была на удивление человеческой. Мы пожали руки. В эту ночь в двенадцатой палате был заключен самый странный союз в истории этой больницы.
— Ладно, Костя, Артур, увидимся завтра, — Данилка качнул своей безглазой головой. — Но пожалуй, я всё-таки поем. Так, иду к тебе, Костя.
Данилка плавно скользнул к соседней койке и просто показал Косте свою длинную, серую ладонь. Костя только и успел выдохнуть: «Чё?..» как его глаза закрылись, и он мгновенно провалился в глубокий сон. Я видел, как пальцы Данилки на секунду засветились тусклым пеплом, делая что-то внутри Костиной головы. Потом существо повернулось ко мне.
— Теперь твоя очередь. Не бойся, тебе будет лучше.
— Ну, лад… — я не успел договорить. Тьма накрыла меня мягким одеялом.
Я проснулся утром и впервые за три месяца не почувствовал тяжести в груди. Не было того ледяного кома страха, который будил меня каждое утро дома. Я чувствовал себя… отлично. Словно кто-то вымыл мне мозги чистой ключевой водой.
Мы с Костей пошли в столовку, быстро перекусили, а потом, переглянувшись, направились к посту. Мне нужно было сделать один важный звонок.
— Мам, пап… можете прийти сегодня вечером? Перед тем как я буду ложиться спать?
В трубке воцарилась тишина, а потом я услышал голос отца, сочащийся ядом:
— Чего, сучёнок? Это с чего ты нас увидеть захотел после того, что натворил?
Я прикрыл трубку ладонью и прошептал:
— Я заскучал по вам… А еще рядом врач стоит, он слышит наш разговор.
На том конце провода отец хмыкнул, тоже перейдя на шепот:
— Ах ты срань… смышлёный чёрт. Ладно.
Уже громко и наигранно вежливо он добавил:
— Конечно, сынок, конечно придем. Мы тоже по тебе очень заскучали!
Вечер наступил быстро. Перед самым их приходом в коридоре материализовался Данилка. Он не прятался, но его видели только мы. Он подошел прямо к Валентине Петровне, которая замерла у поста.
— Так, Петровна, — голос Данилки прозвучал низко и властно. — Сейчас придут родители этого пацана. Ты должна дать им что-нибудь в воде, чтобы они вырубились. Сделай так, чтобы ничего не заподозрили. Либо тебе будет, сука, так плохо, что не позавидуешь. Поняла?
— Конечно… конечно, Даня, я всё сделаю, — Петровна дрожащими руками схватила стаканы с водой.
Через пятнадцать минут родители вошли в палату.
— Ну что ты от нас хотел, сыночек? — отец стоял в дверях, криво ухмыляясь и уже потянувшись к ремню по привычке.
— Вот что, — ответил я.
— Что за… — мать схватилась за край кровати, но ноги её не слушались.
— Опа, словил! — Данилка подхватил их обоих, не давая упасть на жесткий пол. — А то нехорошо было бы, если бы они так грохнулись. Так, Артур, я уже чувствую в них дрянь. Мне нужно тридцать минут, чтобы вычистить всё это дерьмо. Ждите.
Мы с Костей стояли в коридоре, прислушиваясь к странным звукам из палаты. Ровно через полчаса дверь открылась. Отец сидел на койке, обхватив голову руками.
— О боже… что это было? — прошептал он. Его голос больше не был хриплым от злобы.
— Видимо, вам плохо стало, — быстро вставила Валентина Петровна, заходя в палату. — Знаете, бывает такое. Как вы себя чувствуете?
Отец поднял взгляд. Его глаза были чистыми.
— Знаете… хорошо я себя чувствую. Очень хорошо.
— Будто груз с плеч сняли, — добавила мать, потирая виски. — Но чувствуется еще кое-что… Игорь, ты тоже это чувствуешь?
— Да, Оксана. Да.
Отец повернулся к медсестре:
— Валентина Петровна, пожалуйста, можете выйти? Нам нужно с сыном поговорить. О чем-то очень важном.
Когда дверь закрылась, отец подошел ко мне. Я не вжался в стену. Я не замахнулся. Я просто смотрел.
— Сынок… — голос отца дрогнул. — Мы знаем, что это сейчас тебе покажется странным. Но у нас будто открылись глаза. Мы понимаем, какую боль тебе причиняли. Все эти наши закидоны… Господи, что мы творили.
Мать подошла и взяла меня за руку. Её ладонь была теплой.
— Прости нас, Артур. Мы были ужасными родителями. Но мы правда хотим исправиться. Хотим стать для тебя семьей. Если ты сможешь нас простить… мы очень тебя любим.
В горле встал ком. Вся та ярость, которую я хранил, вдруг просто растаяла.
— Я вас тоже люблю. Пап, мам… я прощаю вас.
Мы стояли посреди больничной палаты и обнимались по-настоящему, без страха и лжи.
На следующее утро меня выписали. Когда мы с родителями зашли в квартиру, я её не узнал. Было чисто, пахло свежестью и домашней едой, а не перегаром. Отец обнял меня у порога, крепко и искренне:
— С возвращением, сын.
Прошло время. Теперь по пятницам и выходным мы с Костей всегда приходим в четвертую лечебницу. Мы приносим Данилке целые пакеты сладостей и сидим в двенадцатой палате часами, просто разговаривая. Для врачей мы «успешно вылеченные», а для Данилки единственные друзья.
Недавно Костя рассказал, что его мама нашла себе мужа. Реально крутого мужика веселого, доброго, который по-настоящему её любит.
14
