Мы выбрались из той хижины.
Но кошмар только начинался.
Дом в лесу оказался ловушкой, из которой мы едва нашли выход. Мы скитались по комнатам, ломали стены, срывали доски с окон. Нам потребовались часы, чтобы выбраться наружу.
Мы побежали в полицию.
Писали заявления. Кричали. Требовали.
Но нам не верили.
Нас называли обезумевшими родителями, которые не могут смириться с потерей. Нас игнорировали. От нас отмахивались.
Прошёл месяц.
Отчаяние стало нашим единственным спутником. Мы собирались на тех же тайных встречах, но в глазах друг друга видели только угасающую надежду.
А потом пришло письмо.
Оно появилось на почте у одного из нас — без отправителя, без подписи. Только координаты.
Подземный объект. Неизвестный. Не отмеченный ни на одной карте.
Мы не знали, кто это прислал. И не хотели знать.
Оружие нашлось у тех, кто держал его дома на всякий случай. Мы собрались в ту же ночь.
Объект находился в глухом лесу, в десятках километров от города.
Вход выглядел как ржавый люк, присыпанный землёй и листвой. Кто-то из нас сорвал замок. Под ним открылась темнота — тяжёлая, влажная, пахнущая металлом и чем-то давно забытым.
Мы спускались вниз по лестнице, ступенька за ступенькой.
Фонари вырывали из мрака бетонные стены.
Тоннели тянулись бесконечно. Мы шли молча, слыша только собственное дыхание и хруст гравия под ногами.
А потом впереди появился свет.
Красный.
Он пульсировал, как живой.
Мы приблизились.
И замерли.
Они стояли в ряд.
Наши дети.
Их глаза горели алым.
Лица были перекошены злобой — такой глубокой, что я не узнал в этих чертах своего сына.
Тишина длилась секунду.
А потом они закричали.
Это был не детский крик. Это был визг — пронзительный, нечеловеческий, от которого закладывало уши и раскалывалась голова.
Некоторые родители упали на колени.
Одна мать забилась в истерике — она кричала, рвала на себе волосы, а потом бросилась головой о бетонную стену. Раз — и всё было кончено.
Другой отец выхватил пистолет и выстрелил себе в висок.
Они не выдержали.
А дети продолжали кричать.
А потом они начали биться.
Они разбивали головы о стены. Бросались на пол. Ломали себе руки, ноги, но не останавливались.
Я бросился к сыну.
Он был словно в припадке — тело выгибалось, глаза горели, изо рта шла пена. Я схватил его, повалил на землю, навалился всем телом.
Ремень. У меня был ремень.
Я связал ему руки, пока он вырывался и пытался укусить меня.
Времени почти не оставалось.
Я помню это в обрывках.
Крики. Кровь на стенах. Тяжёлый воздух, который невозможно было вдохнуть.
Рядом со мной была девушка. Мать одного из детей. Она тоже пыталась связать своего сына.
Она успела схватить его за плечи.
А он успел выхватить нож.
Я не знаю, откуда он взялся.
Ребёнок — её собственный ребёнок — вонзил лезвие ей в живот.
Она упала без звука.
А он, с ножом в руке, посмотрел на меня пустыми красными глазами.
А потом засунул нож себе в голову.
И рухнул рядом с ней.
Это был ад.
Десятки растерзанных тел лежали на бетонном полу. Кровь смешивалась с пылью. Кто-то ещё стонал, но стоны быстро затихали.
Мы — те, кто остался в живых — связали оставшихся детей.
Кое-как вытащили их на поверхность.
Оставили на земле, прижав верёвками к стволам деревьев.
Мы не знали, что делать дальше.
Мы сидели в грязи, смотрели на детей с красными глазами и чувствовали, что сходим с ума.
Но мы вернулись.
Мы спустились обратно в этот ад, чтобы понять, что здесь произошло.
Мы рылись в бумагах, в разбитых ящиках, в остатках какой-то аппаратуры. И нашли.
Старый сейф, почти не заметный в глубине тоннеля.
Внутри — документы.
Папка с надписью: «Красный ад».
Секретный эксперимент. Препарат, который вводили детям.
Симптомы совпадали полностью:
— красные глаза;
— неконтролируемая агрессия;
— потеря связи с реальностью;
— приступы самоуничтожения;
— стремление уничтожать всё вокруг.
Мы читали дальше, проглатывая строки дрожащими глазами.
Там было сказано о другой базе.
Не заброшенной.
Охраняемой.
Там, по документам, хранился антидот.
Мы переписали координаты. Схватили карту, которая лежала в той же папке.
Наших детей мы оставили в доме в лесу.
Связанными. Под присмотром тех, кто ещё мог стоять на ногах.
Мы затопили печь. Накрыли их одеялами.
Они всё ещё смотрели на нас красными глазами. В их взгляде не было ничего человеческого.
Но это были наши дети.
И мы решили, что вернёмся за ними.
С антидотом.
Или не вернёмся никогда.
Продолжение следует…
14
