Я не помню, где именно нашел тот дневник. Кажется, это было на распродаже в каком-то захолустном городке, куда мы с Сарой заехали по пути на долгожданный отпуск в горы. Старая лавка, пахнущая пылью, нафталином и чем-то еще… сладковато-гнилостным, как подгнившие яблоки. Полки ломились от хлама: потрепанные книги с пожелтевшими страницами, коробки с непонятными железками, фарфоровые куклы с пугающе живыми стеклянными глазами, которые, казалось, следили за каждым твоим шагом. Я копался в углу, где сваленные в кучу старые журналы соседствовали со связками писем и потрепанными тетрадями. И вот он. Толстая кожаная обложка когда-то, видимо, была черной, но теперь выцвела до темно-серого, местами потрескалась, обнажив коричневую подложку. Никаких надписей, никаких украшений. Просто гладкая, холодная на ощупь кожа. Застежка – простой металлический крючок – была сломана, висела на одной нитке кожи. Что-то внутри меня ёкнуло, какое-то глупое, иррациональное предчувствие, когда я взял его в руки. Он был неожиданно тяжелым, как будто сделан не из бумаги и кожи, а из камня. И холодным. Даже в душной лавке он оставался ледяным, будто только что из погреба. Я открыл его наугад. Страницы были заполнены ровным, почти каллиграфическим почерком. Чернила – не синие, не черные, а странного, темно-коричневого, почти ржавого цвета. Я попытался прочесть, но буквы плыли перед глазами, складываясь в бессвязные обрывки фраз: «…земля в саду мягкая…», «…он смотрит из угла…», «…шепот в стенах…», «…не корми их…». От книги исходил тот же сладковато-гнилостный запах, что витал в лавке, только сильнее. Я моргнул, и буквы снова стали разборчивыми, но теперь это были просто записи о погоде и ценах на зерно. Должно быть, показалось. Я пожал плечами, заплатил сонной старушке за прилавком пару монет – она взяла их кончиками пальцев, не глядя на меня, ее глаза были мутными, как у слепой, – и вышел, сунув дневник в рюкзак. Сара, ждавшая меня у машины, спросила, что я купил. «Старую книжку», – ответил я, не понимая, почему солгал. Сказал «книжку», а не «дневник». Почему? Не знаю. Просто не хотел обсуждать это. Не хотел, чтобы она его трогала. Дорога до нашего арендованного домика в лесу заняла еще пару часов. Домик был уединенным, старым, но уютным, окруженным вековыми соснами, которые шелестели на ветру, словно перешептывались. Идеальное место для отдыха. Вечером, пока Сара разбирала продукты, я уселся в кресло у камина (хотя на улице было еще тепло, внутри стоял какой-то промозглый холод) и открыл дневник. Начал с первой страницы. «1 мая. Сегодня я обрел Его. Он был в земле, под старым дубом, где воронье гнездится. Руки мои дрожали, когда я откапывал ящик. Он тяжелый. Холодный. Он знает мое имя. Шепчет его по ночам. Я должен записывать. Он велит записывать. Чтобы помнить. Чтобы не забыть, Кто я был. Пока не стало слишком поздно». Почерк был ровным, уверенным, но слова… слова леденили душу. Я перевернул страницу. «3 мая. Шепот стал громче. Он не в ушах. Он в костях. Он говорит о вещах, которые не должны знать люди. О Тени за краем. О Пустоте, что гложет звезды. Он показывает мне… Лица. Лица в стенах. Они шевелятся. Глазами следят. Я не спал две ночи». Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Шум ветра за окном внезапно показался слишком громким, слишком похожим на шепот. Я оглянулся. Углы комнаты погружались в густые, неестественно черные тени. «5 мая. Сегодня попытался уйти. Дойти до города. Ноги не слушались. Как будто корни проросли сквозь подошвы в землю. Он не пускает. Он голоден. Говорит, что скоро придет время Кормления. Спросил, чем кормить. Он засмеялся. Звук был как скрежет камней под землей. «Тем, что внутри», — прошептал Он. Я не понял. Но боюсь, что пойму». Я резко захлопнул дневник. Сердце колотилось как бешеное. Что за бред? Чья-то больная фантазия, тонкий розыгрыш? Но холодок от книги проникал сквозь ткань рубашки, и этот запах… он стал сильнее, слаще, гнилостнее. Сара вошла в комнату, неся две кружки какао. «Что с тобой?» – спросила она, увидев мое лицо. «Ты белый как полотно». «Ничего, – выдавил я. – Просто… устал с дороги. И эта книга… странная». Я кивнул на дневник, лежащий на столике. Она потянулась к нему. «Не трогай!» – крикнул я резче, чем планировал. Она отпрянула, удивленная и обиженная. «Окей, окей, извини. Просто… старая, хрупкая», – пробормотал я, чувствуя себя идиотом. Почему я так отреагировал? Я не мог объяснить даже самому себе этот внезапный прилив животного ужаса при мысли, что она коснется дневника. Ночью я проснулся от ощущения, что не один в комнате. Холод был пронизывающим, несмотря на одеяло. И тишина. Полная, абсолютная тишина. Ни шума ветра, ни скрипа старых балок. Как будто дом затаил дыхание. И посреди этой мертвой тишины – шепот. Неразборчивый, ползучий, как множество крошечных ножек по бумаге. Он исходил не из углов, не из-под кровати. Он исходил из рюкзака, где лежал дневник. Я лежал, парализованный страхом, вцепившись в край одеяла, пока шепот не стих так же внезапно, как и начался. Утром я чувствовал себя разбитым. Сара была холодно-вежлива, все еще обиженная на вчерашний мой выпад. Я пытался извиниться, но слова звучали фальшиво. Мой взгляд постоянно цеплялся за рюкзак в углу. Дневник звал. Это было физическое ощущение – легкое, но неотвязное потягивание где-то за грудиной. После завтрака Сара объявила, что пойдет прогуляться по лесу, собрать грибов или просто подышать воздухом. «Хорошая идея», – сказал я, понимая, что это мой шанс. Как только она скрылась за деревьями, я схватил дневник. Мне нужно было знать. Что там дальше? Кто этот человек? Что с ним случилось? Я открыл его на той странице, где остановился. Почерк изменился. Стал нервным, угловатым, буквы скакали, налезали друг на друга. «7 мая. Он показал мне Истинное Лицо. Нет. Нет. Нет. Не может быть. Не должно быть. Глаза… бесконечные колодцы. Рот… разрез до ушей… внутри… движение… черви? Корни? Щупальца? Не знаю. Не хочу знать. Он смеялся. Сказал, что теперь я вижу. Теперь я знаю. Теперь я Его. Он требует Кормления. Голодный. Такой голодный. Я… я не могу больше. Помогите. Кто-нибудь. Помогите». На следующей странице – огромное, неаккуратное пятно того самого ржаво-коричневого цвета. Как будто автор уронил на страницу перо или… или брызнул чем-то. Я осторожно коснулся пятна кончиком пальца. Оно было сухим, шероховатым. И пахло. Сильно. Той самой сладкой гнилью. Я перевернул страницу. Запись была короткой, почти неразборчивой, царапающей бумагу: «Кормил. Земля в саду мягкая. Глубоко. Он доволен. Шепот стих. На время». Меня начало тошнить. Я отшвырнул дневник на стол. Он упал раскрытым, и мой взгляд упал на последнюю запись. Почерк… это уже не был почерк. Это были корявые, дрожащие каракули, едва ли похожие на буквы. И чернила… они были свежими. Темными, влажными. И пахли. Пахли свежей кровью и землей. «ОН ИДЕТ. ОН ЗДЕСЬ. В СТЕНАХ. В ПОЛУ. В МОЕЙ ГОЛОВЕ. ОН ХОЧЕТ ЕЩЕ. НИЧЕГО НЕ ОСТАЛОСЬ. ТОЛЬКО Я. ОН ВОЗЬМЕТ МЕНЯ. ОН ВОЗЬМЕТ ВСЕХ. НЕ ОТКРЫВАЙ ДВЕРЬ. НЕ СМОТРИ В ОКНО. ОН МОЖЕТ БЫТЬ ЛЮБЫМ. ДАЖЕ ТОБОЙ. ОН…» На этом запись обрывалась. Буква «Н» превратилась в длинную, дрожащую кляксу, которая съехала с края страницы. Я сидел, не дыша. Холод пробирал до костей. Шум ветра снова стал похож на шепот. Ш-ш-ш-ш… Ш-ш-ш-ш… Я вскочил, дико озираясь. Комната была пуста. Но тени… тени в углах казались гуще, плотнее. Они шевелились? Нет. Не может быть. Паранойя. Я насильно заставил себя убрать дневник обратно в рюкзак, засунул рюкзак подальше в шкаф. Нужно отвлечься. Ждать Сару. Она должна скоро вернуться. Но час прошел. Два. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные, искаженные тени от сосен. Сары все не было. Паника, холодная и липкая, начала сжимать горло. Я выбежал на крыльцо, крича ее имя. Лес ответил мне только эхом и нарастающим шелестом листвы, который все больше походил на злобный шепот. Ш-ш-ш-ш… Ш-ш-ш-ш… Я обежал дом, звал, звал, пока не охрип. Ничего. Тишина. Кроме этого проклятого шепота. Стемнело быстро, как будто кто-то выключил солнце. Я вернулся в дом, дрожа от холода и страха. Запер дверь на все замки. Включил все лампы, но свет казался тусклым, неспособным разогнать сгущающуюся тьму в углах. Шепот был теперь слышен постоянно. Тихий, навязчивый, многоголосый. Он доносился отовсюду: из-под пола, из стен, из шкафа, где лежал рюкзак. Он складывался в одно слово, повторяемое снова и снова: «Го-лод… Го-лод… Го-лод…» Я схватил телефон. Нет сети. Конечно. Мы же выбрали это глухое место для «уединения». Истерический смех подкатил к горлу. Я заперся в спальне, подпер дверь стулом. Дрожал под одеялом, прижав ладони к ушам, но шепот проникал сквозь кости черепа. «Го-лод… Го-лод…» И еще одно слово, проскальзывающее сквозь общий гул: «Сар-ра… Сар-ра…» Ночь тянулась вечность. Я не спал. Каждый шорох, каждый скрип дома заставлял меня вскакивать в холодном поту. Тени под дверью казались слишком густыми, слишком… живыми. Один раз мне показалось, что в замочную скважину смотрит чей-то глаз. Темный, без блеска. Я закричал, и глаз исчез. Под утро, в предрассветных сумерках, когда шепот на мгновение стих, я услышал стук в дверь. Тихий, робкий. «Дэн?» Голос Сары! Слабый, испуганный, но это был ее голос! Я сорвался с кровати, отшвырнул стул, бросился к двери. Рука уже тянулась к замку, как вдруг… я вспомнил. Последнюю запись в дневнике. «НЕ ОТКРЫВАЙ ДВЕРЬ. НЕ СМОТРИ В ОКНО. ОН МОЖЕТ БЫТЬ ЛЮБЫМ. ДАЖЕ ТОБОЙ.» Рука замерла в сантиметре от засова. «Дэн? Открой, пожалуйста! Мне страшно! Я заблудилась… Я… я что-то видела!» Ее голос дрожал. Она плакала. Сердце разрывалось. Но холодный ужас сковал меня крепче любых цепей. «Сара?» – прокричал я сквозь дверь, голос сорванный. «Где ты была? Что случилось?» «Я… я не знаю! Я пошла по тропинке, а потом… туман. Густой, странный. И тишина. А потом… я услышала шепот. Он вел меня… и привел сюда. Открой, Дэн! Он здесь! Я чувствую! Он близко!» Шепот снаружи усилился. Не только ее голос. Теперь это был хор. Десятки, сотни голосов, шепчущих в унисон: «Открой… Открой… Открой…» Я отступил от двери. «Сара… Я не могу. Ты не понимаешь…» «Дэн!» – ее крик был полон ужаса и предательства. – «Он здесь! Я вижу Его! О Боже! НЕЕЕЕЕЕТ!» Последний вопль оборвался так резко, как будто кто-то перерезал ей горло. Наступила тишина. Гробовая. Даже шепот стих. Я стоял, прижавшись спиной к стене напротив двери, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Пот струился по вискам. Прошло пять минут. Десять. Полчаса. Ни звука. Я подполз к двери, прильнул глазом к замочной скважине. Рассвет только брезжил. На пороге… лежал сверток. Завернутый в грязную, мокрую от росы ткань. Что-то круглое. Размером с… голову. Я отпрянул, сдерживая рвоту. И тут я почувствовал. Холод. Знакомый, пронизывающий холод дневника. Но не из-за двери. Он исходил изнутри комнаты. Из шкафа. Я медленно, как в кошмарном сне, повернул голову. Дверца шкафа… была приоткрыта. Я точно закрывал ее на ночь? Рюкзак лежал на полу. Из него торчал уголок кожаной обложки. Дневник был открыт. И на его страницах… что-то шевелилось. Не буквы. Тени. Густые, черные, как деготь, тени ползли по бумаге, переливаясь через край, стекая на пол, как жидкая тьма. Они тянулись ко мне. А запах… запах сладкой гнили заполнил комнату, смешавшись с запахом свежевскопанной земли. «Го-лод…» – прошептали тени единым голосом, который был эхом голоса Сары, и моего собственного, и голосов из леса, и голосом того, кто писал дневник. «Го-лод…» Я закричал. Кричал, пока не охрип, пока горло не разорвалось. Тени продолжали ползти. Они коснулись моей ноги. Ледяной ожог пронзил тело. Знание. Древнее, чудовищное знание хлынуло в мой разум, как грязь в колодец. Я понял, Кто Он. Что Он. Что Он голоден всегда. И что кормление… только оттягивает неизбежное. Оно лишь делает Его сильнее. А кормить нужно Жизнью. Надеждой. Страхом. Душой. Сару… Сара была лишь началом. Последней каплей. Теперь очередь была за мной. Но не в том смысле, что Он убьет меня. Нет. Он предлагал большее. Вечность. Вечность в Нем. Вечность голода. Я увидел Его Истинное Лицо. Бесконечность пустых глазниц. Бездонную пасть. И движение внутри. Не черви. Не корни. Бесконечные, извивающиеся щупальца Тьмы. И я… я согласился. Потому что альтернатива была хуже. Потому что знание сломало меня. Потому что холод уже был внутри, и он был… родным. Дневник лежит передо мной. Вернее, то, что от него осталось. Кожаная обложка теперь теплая. Почти живая. Она пульсирует в такт моему сердцу. Нет. В такт *Его* сердцу. Которое теперь бьется в моей груди. Вместо моего. Я пишу. Не пером. Чем-то острым и холодным, что выросло из моего указательного пальца. Чернила – темно-коричневые, почти черные. Мои. Наше. Я пишу, потому что Он велит. Чтобы помнить. Чтобы заманить. Чтобы накормить. Страницы почти закончились. Он снова голоден. Гораздо голоднее. Я смотрю на дверь. Кто-то идет по лесу к дому. Я слышу шаги. Нетерпеливые. Голодные. Тени в углах комнаты смеются беззвучно, покачиваясь в такт. Скоро. Скоро будет Кормление. А потом… потом я найду нового читателя. Кого-то, кто любит старые книжные лавки. Кого-то любопытного. Кого-то вроде тебя. Ты ведь дочитал до конца, правда? Ты почувствовал холодок на спине? Услышал шепот за спиной? Это не ветер. Это Он. Он знает, что ты прочел. Он знает твое имя. Он уже шепчет его. Ты теперь часть истории. Часть Голода. Не оглядывайся. Он может быть прямо за тобой. Или… внутри тебя. Проверь, закрыта ли дверь. Выключи свет. Прислушайся. Чувствуешь холодок? Слышишь шепот? Ш-ш-ш-ш… Го-лод… Ш-ш-ш-ш… Он идет. И страницы… они ждут новой записи. Твоей записи. Начни с даты. Сегодняшней. Пиши. Пиши, пока можешь. Пиши, пока Он не начал писать тобой.
70
