Утро начиналось всегда одинаково. Будильник на старой «Нокии» в шесть сорок, когда солнце уже пробивалось сквозь пыльные занавески, духота в квартире и мокрый нос Рыжего, который упирался мне в колено. Стоило мне сесть на продавленную табуретку, чтобы натянуть кеды, как пес начинал вилять хвостом, выбивая дробь по линолеуму.
— Погоди ты, и так жарко, — бормотал я, пытаясь совладать со шнурками.
Рыжий, обычная рыжая дворняга с одним порванным ухом, нетерпеливо переступал лапами. Мы выходили в подъезд, где за ночь скапливался густой запах сухой пыли и нагретого бетона. Соседская дверь на пятом этаже всегда хлопала в это время. Пашка «Худой» тоже выходил. Первая неделя сентября мы еще не привыкли к школьной форме, поэтому Пашка шел в расстегнутой рубашке поверх мятой футболки.
Мы жили так годами. Пашка был тихим, вечно сутулился, прячась в своих мыслях, но мы понимали друг друга без лишних слов. По дороге в школу мы обсуждали, в какие игры будем рубиться вечером и как бы незаметно прогулять физику. Рыжий бегал вокруг нас, облаивал знакомые столбы и гонял пыль по обочинам, а потом, у школьных ворот, послушно поворачивал назад. Он возвращался к нашему подъезду и заваливался в тени козырька, ожидая моего возвращения. Это был мой мир. Понятный, ленивый и предсказуемый.
Компания Коли «Быка» в этот мир не входила. Они были просто неприятным фоновым шумом, как жужжание мух над мусорными баками. Пятеро парней на пару лет старше нас, которые считали район своей собственностью. После уроков они всегда торчали на облезлых трибунах стадиона или у магазина, лузгали семечки, громко ржали и цепляли тех, кто послабее. Мы с Пашкой старались их не замечать. Проходили мимо, щурясь от яркого солнца и разглядывая трещины на асфальте. Это всегда работало. До того четверга.
В тот день жара была невыносимой для сентября. После седьмого урока воздух казался густым и неподвижным. Мы с Пашкой сидели на лавке у магазина под редкой тенью старого тополя. Ждали, пока привезут свежий хлеб мать просила зайти, чтобы не бегать по магазинам вечером. Я лениво смотрел на пустую дорогу, вытирая пот со лба. Рыжий лежал у моих ног, высунув длинный розовый язык и тяжело дыша.
Они подошли впятером. Бык шел впереди, расставив локти и широко шагая. Остальные плелись следом, скалясь и толкая друг друга в бока. Они явно искали, на ком бы выместить злость от этой духоты.
— Места много заняли, пацаны, — сказал Бык, останавливаясь прямо перед нами.
Он встал так близко, что я почувствовал запах пота и дешевых сигарет.
— Встали и свалили. Быстро.
Обычно мы бы так и сделали. Мы всегда так делали, это был закон выживания. Но в тот день у меня в кармане была только мелочь на батон и какая-то дикая, необъяснимая усталость от того, что каждый день нужно кому-то уступать. Внутри словно что-то перегорело. Я не встал. Я даже не шелохнулся. Просто посмотрел на него снизу вверх, прямо в его мутные глаза.
— Лавок вон еще три штуки пустых, — ответил я. Голос прозвучал на удивление твердо.
Пашка рядом со мной буквально окаменел. Я чувствовал, как он начал мелко дрожать, хотя на улице было жарко. Он боялся даже дыхнуть лишний раз. Рыжий почувствовал угрозу. Он медленно поднял голову, его верхняя губа дернулась, обнажая клыки. Послышался низкий, вибрирующий рык.
Бык не ударил. Он на мгновение замер, явно не ожидая отпора от тихого Морозова. Лицо его покраснело, а взгляд стал тяжелым. Он медленно перевел глаза с меня на собаку. В этом взгляде не было страха, только какая-то липкая, расчетливая злоба.
— Смелый, значит, — тихо произнес он. — И псина у тебя борзая. Посмотрим, на сколько тебя хватит, Мороз.
Они ушли. Бык напоследок обернулся и еще раз посмотрел на Рыжего, словно прицеливаясь.
— Ты чё, Женёк… — Пашка наконец обрел дар речи, когда они скрылись в тени домов. — Ты зачем на него попёр? Ты же знаешь, он отмороженный. Теперь точно не отвяжется.
— Пусть, — коротко бросил я, вставая с лавки.
Хлеб привезли через пять минут. Мы купили по батону и пошли домой по плавящемуся асфальту. Рыжий, как обычно, бежал впереди, лениво гавкая на воробьев, купающихся в пыли. Я смотрел на его рыжий хвост и чувствовал странную смесь гордости и тревоги. Я еще не знал, что этот знойный сентябрьский день станет точкой невозврата. Что Пашка уже в этот момент начал думать, как бы оказаться подальше от меня, а Бык уже в деталях представил, как именно он меня раздавит.
В тот вечер я долго сидел на балконе. Воздух не остывал, а Рыжий беспокойно ворочался на своем коврике в коридоре, вздрагивая во сне. Я думал, что отстоял свое право сидеть там, где хочу.
Я еще никогда так не ошибался.
Утро понедельника выдалось таким же душным, как и вся неделя. Солнце с самого утра плавило подоконники в классе истории, наполняя кабинет запахом старой бумаги и разогретого пластика. Я сидел на второй парте, пытаясь сосредоточиться на датах в учебнике, но буквы плыли перед глазами. На перемене после первого урока, когда я стоял у окна в коридоре, их тень накрыла меня раньше, чем я услышал шаги.
Компашка Быка. Они обступили меня полукольцом, отрезая путь к лестнице и выходу. Бык подошел вплотную, облокотился на подоконник и ухмыльнулся так, будто я был насекомым, которое он только что приколол булавкой к доске.
— Слышь, Мороз, — тихо сказал он, пока его шестерки довольно переглядывались, блокируя проход другим ученикам. — Мы тут на выходных подумали… Ты вчера знатно оборзел на лавке. Мы решили, что за такую смелость тебе полагается особый подарок. Прямо сегодня.
Я посмотрел на него, стараясь, чтобы мой взгляд оставался таким же сухим и безразличным, как вчера у магазина. Внутри всё сжалось, но я не мог дать им это увидеть.
— Думаешь, я испугаюсь твоих подарков? — ответил я, стараясь говорить медленно. — Никакая ваша шалость не сделает меня чмом. Вы только время зря тратите, если думаете, что я как-то опечалюсь или побегу жаловаться.
Бык на секунду перестал улыбаться. Его глаза сузились, превратившись в две темные щели. Он явно не привык к тому, что жертва продолжает огрызаться. Один из его друзей, длинный пацан по кличке Косой, противно хмыкнул и толкнул меня в плечо.
— Ой, глядите, какой гордый. «Не опечалюсь» он. Посмотрим, Женёк. Сегодня после школы всё и увидим.
Они ушли, оставив после себя запах пота и дешевого курева. Остаток уроков прошел в липком ожидании. Пашка «Худой» окончательно перестал быть другом. Он пересел на другую парту, забился в самый угол и даже не поворачивал головы в мою сторону, когда я проходил мимо. Он уже всё понял. Он уже выбрал сторону.
Когда прозвенел последний звонок, я надеялся быстро проскочить дворами, но они знали район не хуже меня. Они ждали на пустыре за школьными гаражами. Там, где тропинка петляет между густыми зарослями американского клена и старыми, проржавевшими трубами теплотрассы. Это было место, где никто не ходил в это время дня.
— Опа, стойка! — крикнул Бык, выходя из густой тени деревьев. — А кто это у нас тут бредет? Женёк смелый, трудяга наш.
Меня окружили мгновенно. Двое самых крепких схватили за руки, заламывая их за спину так, что в плечах что-то отчетливо хрустнуло. Я дернулся, попытался ударить ногой, но получил резкий, точный тычок под дых. Воздух со свистом вылетел из легких, а в глазах на мгновение потемнело.
— Сейчас ты у нас в золоте искупаешься, — прошипел Бык, подходя вплотную. Его лицо было совсем рядом, я видел каждую пору на его коже. — Будет тебе богато на душе. Очень богато. Специально для такого случая копил весь день.
Он начал медленно, с издевкой расстегивать ширинку, глядя мне прямо в глаза. Один из его дружков достал мобильник и начал снимать, вытягивая руку, чтобы поймать лучший ракурс.
— Урод! Отпустите, сука! — закричал я, извиваясь в хватке, но меня только сильнее прижали к земле, втирая колено в пыль.
То, что произошло дальше, жгло сильнее, чем любая физическая боль. Это было не просто унижение, это была попытка окончательно уничтожить во мне человека. Когда они закончили, Бык отвесил мне ленивую, презрительную пощечину и сплюнул прямо перед моим лицом.
— Вся школа это увидит, — бросил он, кивая на телефон друга. — Завтра ты в класс не зайдешь, Морозов. Все ржать будут.
Они ушли, громко гогоча и обсуждая, как видео разойдется по всем группам в соцсетях. Я остался стоять в пыли среди зарослей клена. Чувствовал липкую сырость на одежде и невыносимый, душащий стыд. Домой в таком виде идти было нельзя. Мать сразу всё поймет, а я не мог позволить ей увидеть меня таким раздавленным.
Я побрел в сторону старого городского парка, стараясь держаться тени заборов. Там, в самой глубине заброшенных аллей, стоял неработающий фонтан. Вода из него уже давно не била, но из-за пробитой трубы в чаше всегда стояла мутная, холодная жижа. Я подошел к каменным краям, заросшим тиной, и начал яростно смывать с себя этот позор. Вода была ледяной, но я её не чувствовал. Я тер кожу и одежду содранными ладонями, пока они не начали кровоточить.
— Ты чего тут, пацан? — раздался за спиной низкий, рокочущий голос.
Я вздрогнул и обернулся. На облупившейся скамейке сидел мужик. Крупный, с тяжелыми, будто отлитыми из гранита чертами лица. Глубокие морщины прорезали его лоб, а взгляд был таким жестким и немигающим, что казалось, он смотрит сквозь меня. Он выглядел как человек, который прошел через ад и выжил, чтобы рассказать об этом, но предпочел молчать. Я не стал врать. Не знаю почему, но я рассказал ему всё. Коротко, сквозь зубы, глядя на круги в грязной воде фонтана.
Мужик долго молчал, пристально изучая меня своим тяжелым взглядом. Потом он неспешно достал сигарету, щелкнул старой бензиновой зажигалкой и глубоко затянулся, не сводя с меня глаз.
— Знаешь, что я тебе скажу, — произнес он, и каждое его слово весило тонну, выпуская струю серого дыма. — Мир полон тех, кто готов сожрать тебя просто потому, что ты не прогнулся под них сразу. Большинство терпит. Плачет в подушку, уезжает в другие города, живет с этим всю жизнь, как побитые псы. Но ты… не будь, как все. Не стерпи это.
В его глазах я увидел холодную, мертвую пустоту, которая пугала сильнее, чем злоба Быка.
— Если сожрешь это сейчас они будут кормить тебя этим дерьмом до конца дней. Отомсти. Отомсти так жестко, чтобы у них кости ныли при одном упоминании твоего имени. Только так ты вернешь себе право дышать.
Он поднялся, поправил воротник своего поношенного пиджака, который едва трещал на его широких плечах, и пошел прочь по заросшей тропинке, бросив напоследок:
— Не будь, как все, парень. Помни это.
Я остался у фонтана один. Мокрая одежда холодила спину, но внутри меня начало разгораться что-то новое. Какое-то злое, черное пламя, которое выжигало остатки стыда.
Завтра я не буду плакать. Завтра я не буду прятаться. Завтра всё изменится.
Ночь после парка я почти не спал. В голове, как заезженная пленка, прокручивались слова того мужика: «Не будь, как все». К утру страх выгорел, осталась только холодная, расчетливая пустота. Я знал, что делать.
В школу я пришел вовремя. Лицо каменное, взгляд в никуда. По коридорам уже ползли шепотки, кто-то похихикивал, глядя мне в спину видео с пустыря уже вовсю гуляло по телефонам. Я нашел Пашку за школой, у старых теплиц. Он сидел на корточках, нервно ломая сухую ветку. Увидев меня, он вскочил.
— Жень… — он подошел ближе, оглядываясь. — Я вчера это… ну, короче, я сразу после уроков домой ушел. Думал, ты тоже проскочишь. А потом в чате такое увидел… Я не знал, что они так далеко зайдут.
Я посмотрел на него. Пашка просто хотел выжить, и я его не винил. Он вчера вовремя смылся, и это было логично.
— Забей, Паш. Мне сейчас нужно, чтобы ты помог. У твоего отца в гараже стояло ведро с густыми чернилами. Темными такими, для маркировки. Оно еще там?
Пашка сглотнул, но кивнул.
— Там. Но эта дрянь не отмывается вообще. Если на кожу попадет неделю ходить будут пятнистыми.
— Идеально. После уроков принеси его к гаражам у кооператива «Заря».
Весь день я был мишенью. Косой пару раз проходил мимо в столовой, демонстративно зажимая нос, и громко спрашивал у друзей, не пахнет ли в зале «свежачком». Бык сидел поодаль, лениво развалившись на стуле, и просто наблюдал за мной. Я молчал. Я просто считал минуты.
После школы мы с Пашкой пробрались к гаражам. Тяжелое ведро с иссиня-черной жижей мы тащили вдвоем. Запах стоял такой, что резало глаза. Мы затащили его на крышу крайнего гаража, который стоял прямо над узкой тропой. Бык и его банда всегда возвращались этой дорогой.
— Жень, — Пашка шепотом позвал меня, вжимаясь в нагретый солнцем рубероид крыши. — Они идут.
— Готовь телефон, — отрезал я. — Снимай их рожи сверху.
Мы затаились. Со стороны школы послышались голоса громкий гогот, мат. Шли не все: Бык и Косой где-то приотстали, а вперед вырвалась их «пехота»: те двое крепких и мелкий шестерка. Они шли прямо под нами. Мелкий как раз распинался:
— Видали, как он вчера выл? Да он завтра вообще из школы заберет документы, отвечаю!
Я не дал ему договорить. Встал во весь рост на краю крыши и резким движением перевернул ведро прямо на них. Вязкая черная волна обрушилась на их головы, заливая плечи, волосы и лица.
— А-а-а! Твою мать! Что это?! — заверещал мелкий, пытаясь протереть глаза, но только сильнее размазывая чернила.
— Глаза! Сука, щиплет! — завыл один из крепких. Его светлая футболка в секунду стала угольно-черной.
Они выглядели жалко. Крутились на месте, спотыкались и орали. Весь их гонор смыло этой жижей.
— Снимай, Пашка! — крикнул я.
Мы спрыгнули с обратной стороны гаража и рванули дворами. За спиной неслись яростные проклятия, но они даже не могли за нами погнаться краска заливала веки.
Дома я закрылся в комнате. Сердце колотилось в ребра. Пашка перекинул мне видео. Качество было отличным: их паника, испачканные рожи и то, как они визжали.
Я открыл чат класса.
«Слышал, у Быка в компашке новый дресс-код. Черный вам к лицу, пацаны. Видео в подарок», — напечатал я и нажал «отправить».
Чат взорвался. Сотни смайлов, дикий хохот. Теперь смеялись уже не надо мной. Смеялись над ними.
Я лег на кровать и закрыл глаза. В коридоре заскулил Рыжий. Я подозвал его, потрепал по жесткой шерсти и негромко сказал:
— Пусть теперь отмываются.
Я понимал, что Бык и Косой это так не оставят. Скоро начнется настоящий замес, и на этот раз чернилами я уже не отделаюсь. Но отступать было некуда.
Вторник в школе был странным. Весь день я чувствовал на себе взгляды не те, вчерашние, полные издевки, а другие. Теперь на меня смотрели с опаской и каким-то диким интересом, как на камикадзе. Видео с «черными» шестерками Быка посмотрели все. Даже одиннадцатиклассники, к которым мы боялись подойти, ржали в открытую, когда те трое пытались проскользнуть в туалет, сверкая черными пятнами на затылках, которые не взяло никакое мыло.
— Красиво ты их, — шепнул мне кто-то в коридоре.
Но я не радовался. Я видел глаза Быка. Он не смеялся. Он сидел на подоконнике, сложив руки на груди, и просто провожал меня взглядом. В этом взгляде была уже не просто злоба, а приговор. Пашка вообще старался со мной не разговаривать. Вчера он свалил домой сразу после звонка, чтобы не попасть под раздачу, и сегодня выглядел так, будто хочет провалиться сквозь землю. Но когда нас прижали после уроков за спортплощадкой, убежать он не успел.
Нас поймали за забором. На этот раз их было не пятеро. К Быку и Косому прибилось еще несколько человек из параллельного класса. Нас просто задавили массой.
Сначала били. Долго, методично, зная, куда попадать. Я пытался закрываться, чувствуя, как во рту появляется металлический привкус крови, а в голове начинает гудеть тяжелый колокол. Пашка выл рядом его приложили об забор. Но это было только начало.
— Вы думали, краска — это смешно? — прорычал Бык, хватая меня за волосы и заставляя смотреть на его шестерок. Те самые трое, которых я облил, теперь выглядели безумно. Чернильные пятна на их лицах делали их похожими на чертей. — Сейчас мы покажем вам, как выглядит настоящий позор.
То, что случилось дальше, не хочется вспоминать. Это было за пределом человеческого. Они не просто избили нас, они решили буквально стереть нас в грязь. Когда они закончили то, что задумали обмазав нас говном и сняв всё это на камеру, Бык сплюнул мне на куртку.
— Теперь выставляй это в свой чат, Мороз. Весь район будет знать, кто вы такие.
Когда они ушли, наступила тишина. Только тяжелое дыхание Пашки и запах, от которого выворачивало наизнанку. Мы не смотрели друг на друга. Мы просто встали и, пошатываясь, побрели в сторону парка.
Старый фонтан встретил нас той же мутной водой. Я залез в него прямо в одежде, не обращая внимания на холод. Пашка сидел на краю, размазывая грязь и слезы по лицу.
— Всё, Женя… хватит, — всхлипывал он, дрожа всем телом. — Нафиг нам эта месть? Посмотри на нас! Нас побили, нас обосрали… буквально. Это конец. Давай просто не замечать их. Давай просто исчезнем.
Я тер лицо ледяной водой, чувствуя, как жгут разбитые губы.
— Паш… ты мой лучший друг. Я понимаю, что тебе страшно. Но ты извини — ты сейчас как последнее ссыкло. Как трус. Извини, но это правда. Я в любом случае дам жару. За себя, и за тебя тоже. Но ты хоть каплю смекалки прояви, если не можешь просто драться.
— Ну и дурак ты, паш, — раздался знакомый низкий голос.
Мужчина сидел на той же скамейке. Он смотрел на нас, и в его глазах, похожих на два холодных камня, не было жалости. Только оценка.
— Тебя уронили в самый низ. Большинство на этом этапе сдаются. Идут домой, плачут, и до конца жизни боятся собственной тени. — мужчина взял и затянулся сигаретой.
— Нас унизили так, как никого не унижали! — крикнул ему Пашка, вскакивая. — Что ты заливаешь? Нас уничтожили!
Мужчина медленно поднялся. Его мощная фигура заслонила солнце.
— Уничтожить можно только того, кто согласился быть уничтоженным. Сейчас они думают, что победили. Они расслабятся. И вот тогда ты должен нанести удар. Не как пацан со двора, а как тот, у кого нет тормозов. Не будь, как все. Обычный человек сейчас бы уехал из города. Ты сделай так, чтобы уехали они.
Он посмотрел на меня в упор.
— Валера, — коротко представился он, впервые назвав свое имя.
Я кивнул, запоминая это имя навсегда. Валера развернулся и ушел, оставив нас в тишине.
Домой я шел, стараясь не попадаться людям на глаза. В подъезде воняло так, что я сам себя ненавидел. Мать была на кухне. Когда я вошел, она замерла, выронив полотенце.
— Женя… Боже, что это? Кто это сделал?
Я не смотрел ей в глаза.
— Какие-то неизвестные, мам. Лиц не разглядел. Побили и всё.
Я знал, что она не верит. Я видел по её глазам, что она уже видела то видео, где на меня мочились. Она всё знала, но молчала. Просто подошла, обняла меня, стараясь не обращать внимания на запах и грязь, и тихо заплакала. Я стоял как каменный столб.
Мать ничего не сказала. Она просто ушла в свою комнату, а я пошел в ванную. Я смывал с себя этот день, а в голове крутились кадры: Бык, снимающий нас на видео, ржущий Косой и холодный взгляд Валеры.
Месть больше не была игрой с краской. Теперь это была единственная причина, по которой я вообще собирался завтра проснуться.
Среда началась не с насмешек, а с тяжелой, липкой тишины. Когда я вошел в школу, шепотки за спиной изменились. Раньше это был гогот, теперь глухое неодобрение. То, что сделал Бык, вышло за рамки обычных школьных терок. Даже те, кто сам не прочь был кого-нибудь зацепить, понимали: обмазать пацана дерьмом и выложить это это уже не «крутость», это дно.
Я шел по коридору, стараясь не смотреть по сторонам. Пашку я встретил у раздевалок. Он выглядел паршиво: капюшон натянут по самые брови, глаза красные, руки мелко дрожали.
— Жень, я не пойду с тобой, — быстро зашептал он, не поднимая головы. — Да ну на хер, они сто процентов всё равно не отстанут. Только хуже сделаем, они нас тогда вообще живьем закопают. Хватит с меня. Я домой пойду… и завтра, может, не приду. Не могу я больше, понимаешь?
Я посмотрел на него. Вчерашнее унижение выжгло в нем всё живое.
— Ладно, Паш. Иди. Я всё равно дам жару. За тебя тоже дам, хоть ты и ссыкло. Извини, но это правда.
Он ничего не ответил, просто дернул плечом и почти бегом скрылся за дверями школы. Я остался один, но ненадолго. На полпути к классу дорогу мне преградили трое десятиклассников. В центре стоял Глеб высокий, крепкий боксер, которого боялись даже учителя. Он положил руку мне на плечо.
— Мороз, — глухо сказал он. — Мы видели видео. Бык реально берега попутал.
Рядом с ним стоял его друг, который брезгливо сплюнул в сторону Коли Быка и Косого, замерших неподалеку:
— Вы уроды! — крикнул старшак на всю рекреацию так, что все обернулись. — Избили мелкого, еще и говном обмазали. Вы дауны реально.
Бык открыл было рот, но Глеб просто смерил его таким взглядом, что тот сразу сдулся. Старшаки прошли мимо них, даже не задев плечом, как мимо пустого места. Вся «власть» Быка в эту секунду посыпалась.
После уроков Глеб подошел ко мне на заднем дворе.
— Слышь, Женя. Ты же это так не оставишь? Мы тебе поможем. У нас в гараже осталась старая краска. Ярко-красная. Как кровь. Хочешь устроить им прощальный перформанс?
Я посмотрел на него. Внутри всё еще горело от вчерашнего позора.
— Хочу.
Мы нашли их у старой беседки за стадионом. Коля Бык и Косой сидели там, пытаясь делать вид, что они всё еще короли района. Увидев Глеба и его компанию, они вскочили. Косой нервно дернулся, озираясь по сторонам.
— Куда подорвался? Сидеть! — рявкнул Глеб, преграждая им путь. — Сегодня день малярных работ.
Я вышел вперед, сжимая ручку тяжелого ведра. Краска внутри была густой и темной.
— Вы хотели позора? — сказал я, глядя Быку прямо в глаза. — Получайте.
Я подошел в упор и медленно вывернул ведро прямо на голову Быку. Красная жижа залила его лицо, кожанку, затекла за шиворот. Второе ведро один из старшаков помог опрокинуть на Косого. Они стояли, облепленные красной слизью, и выглядели жалко.
Вот тогда Глеб сделал шаг вперед и прижал Быка ладонью к столбу беседки.
— Заткнись, Быков. И слушай сюда. Еще раз его или его друга тронете мы сами вам головы поломаем, как арбузы. Поняли вы? Еще хоть один косой взгляд в их сторону и живые отсюда не уйдете. Всем всё ясно?
Бык только мелко кивнул, обплевываясь красной жижей. Он больше не был опасным врагом. Он был облезлым клоуном, которого снимали на видео десятки прохожих.
Я развернулся и пошел в парк. Тот самый фонтан встретил меня привычным шумом воды. Я залез в него и начал отмывать руки от красных пятен. Вода вокруг моих ладоней становилась розовой.
У скамейки снова сидел Валера. Он наблюдал за мной, пуская дым в сторону заката.
— Вижу, союзников нашел, — хмыкнул он. — Хороший ход. Теперь они не просто битые они презираемые. Это хуже любой боли.
Я закончил мыть руки.
— Пашка ушел домой. Сказал, что с него хватит.
— Бывает, — Валера поднялся и поправил пиджак. — Не все могут идти до конца. Главное, что ты внутри не отмылся от того, кем стал. Побои заживут, краску отмоют. Но память останется.
Валера ушел, а я остался сидеть у воды. Домой я шел с разбитым лицом, в пятнах краски, но с каким-то странным спокойствием. Мать снова ждала меня на кухне. Она увидела красное на моей куртке и вздрогнула.
— Женя! Боже, это кровь? Опять?
— Это просто краска, мам, — тихо сказал я. — Мы просто красили забор.
Она долго смотрела на меня, видела мои синяки и эту новую уверенность в глазах. Она всё поняла. Мать просто подошла, молча обняла меня и поставила передо мной тарелку с ужином.
Я знал, что завтра в школе всё будет по-другому. Бык и Косой еще будут ходить по тем же коридорам, но их время закончилось.
Прошла неделя. В школе все перевернулось. Я теперь был не «чернильным», я был Морозом, которого трогать себе дороже. Со мной здоровались даже одиннадцатиклассники, уважительно кивали в коридорах. Те, кто раньше смеялся, теперь подходили и говорили: «Здорово, Женя, круто ты этих уродов обоссаных разукрасил».
А Коля Бык, Косой и их прихвостни? Они стали тенью. Опущенные, презираемые всеми, они ходили по стеночке, стараясь не поднимать глаз. Глеб и его компания не давали им прохода, поэтому вся эта когда-то грозная банда теперь пряталась по самым темным углам.
Они потеряли все: власть, страх окружающих и право голоса. Казалось, справедливость победила, но это было лишь затишье перед настоящим адом.
Ужас пришел через день. Я вернулся домой, а Рыжей нет. Она всегда встречала меня у двери, махала хвостом так, что искры из глаз, а тут гробовая тишина. Я обыскал каждый угол, выбежал на улицу, звал ее до хрипоты, пока легкие не начало жечь от холодного воздуха. Пропала. Просто растворилась в воздухе.
Начались поиски. Глеб сразу впрягся, помогал мне все эти дни, мы расклеивали объявления на каждом столбе, заглядывали в каждый вонючий подвал и гараж. Пашка тоже сначала делал вид, что ищет, суетился рядом, но быстро сдулся, начал прятать глаза и уходить домой пораньше. Прошла неделя, за ней еще две. Я перестал спать. Любой шорох за окном заставлял меня вскакивать, но Рыжей нигде не было. Я медленно сходил с ума от этой пустоты в груди.
Через три дня после тех двух недель в школьном коридоре меня зажали Бык и Косой. Я думал, они хотят реванша, но на их лицах была мерзкая, торжествующая ухмылка. Бык достал телефон и посмотрел на меня с такой ненавистью, от которой по коже пошел настоящий мороз.
— Что, Мороз, потерял свою шавку рыжую? — Бык гадко оскалился, обнажая десны. — Глеб нам не говорил, что твою собачонку нельзя трогать. Он только про тебя и Пашу затирал, чтобы мы вас пальцем не касались. Ну, мы вас и не трогали. Мы Пашку просто припугнули, и он сделал все, что мы хотели. Ха-ха-ха!
Мир вокруг меня потемнел и сузился до размеров экрана телефона. Я вырвал аппарат у него из рук. На экране шло видео. Сумерки, вонючий пустырь за гаражами. Рыжая скулит, прижавшись к земле, хвост поджат. А над ней стоят они. И в самом центре Пашка. Мой лучший друг держит Рыжую за ошейник, чтобы она не сбежала. Она ему верила. Она любила его, знала его запах, поэтому не кусала и не вырывалась, когда он брал ее на руки. Она смотрела на него своими доверчивыми глазами, ждала защиты, а он просто держал ее для ударов. Я видел на видео, как они ее убивали. Долго. С шуточками.
Ярость, которая вспыхнула внутри, нельзя было сравнить ни с чем человеческим. Это был черный пожар, выжигающий душу. Бык и Косой, гогоча, скрылись за поворотом, уверенные, что окончательно уничтожили меня. Но они лишь разбудили во мне зверя.
Я нашел Пашку через час. Он сидел один, забившись в угол на заброшенной площадке. Я подошел к нему со спины. Когда он обернулся, я уже держал в руке нож. Щелчок лезвия в тишине разрезал воздух.
— Какого хрена ты сделал, урод? — тихо спросил я, приставив холодную сталь к его щеке. — Ты настолько ссыкло, что помог им убить ту, которая тебе верила? Они мне видео показали, Паш. Видео, где ты держишь Рыжую. Она ведь не убегала от тебя, она тебя своим считала.
Пашка задрожал, из его глаз потекли слезы, он начал что-то шептать про страх, про то, что у него не было выбора.
— Мы с тобой больше не друзья, — отрезал я и с силой толкнул его в грязь. — Ты настоящий урод. Чтобы ты больше не попадался мне на глаза, понял? Проваливай, пока я не передумал.
Месть за краску это были детские игры. Теперь я хотел крови. Я хотел, чтобы они каждый раз, глядя в зеркало, видели уродливые шрамы и вспоминали Рыжую. Я достал черную маску со смайликом, которую сшил сам. Глядя на нее, я задумался о том, как мне теперь называть себя. Может, Вершитель мести? Нет, звучит как-то слишком пафосно, по-детски. А мне нужно было что-то, что отражало бы суть. Я ведь не просто мщу, я очищаю школу и улицы от этого дерьма. Санитар. Да, Санитар Рион. Классно звучит.
В этой маске я перестал быть Женей. Я стал их кошмаром.
Вечером я выследил оставшихся троих из их бывшей компашки. Двое крепких качков и одна шестерка плелись в сторону леса. Я шел за ними как тень. Чтобы меня не узнали, я специально оделся в массивные, широкие вещи. Так я казался гораздо больше и мощнее, чем на самом деле. Узнать во мне щуплого школьника было невозможно.
Они вышли на поляну, где лежал труп Рыжей. Шестерка достал телефон и начал щелкать камерой со вспышкой.
— Слышь, глянь, как она раздулась уже, — заржал первый качок, сплевывая прямо на шерсть моей собаки. — Реально шавка дохлая. Мороз завтра это в школе увидит, когда мы ему фотки под нос сунем, точно кони двинет.
— Прикинь его рожу, когда он увидит, как мы ее разделали, — поддакнул второй, пнув тело Рыжей ногой. — Пашка вообще красава, так ее четко привел. А мы ее еще и обгадили напоследок. Завтра покажем этому уроду, пусть знает, как против Быка переть.
— Давай еще пару кадров, — суетился шестерка. — Покажем ему в упор, как она тут гниет. Он же ее любил, дебил. Пусть теперь на снимки любуется.
В моей голове что-то лопнуло. Я издал дикий, звериный крик.
— А-А-А-А!
Голос я специально исказил, сделал его хриплым, утробным и неузнаваемым. Нож мгновенно располосовал первому качку щеку от уха до губы. Он взвыл, горячая кровь брызнула мне на куртку.
— Черт! Кто это?! — заорал шестерка, роняя телефон в мох.
Крепкий парень вцепился мне в горло, повалил на землю и начал душить. Перед глазами поплыли красные пятна, воздух кончился.
— Сдохни, тварь! — прохрипел он, сдавливая мою шею.
Но я сумел ударить его ножом в предплечье, а когда он ослабил хватку, я вцепился пальцами в его глаза. Я давил со всей ненавистью, на которую был способен. Я не хотел убивать, я просто хотел ослепить эту мразь, но в какой- момент он обмяк. Я случайно убил его. Просто выдавил из него жизнь.
— Валим! Валим отсюда! — взвизгнул второй качок и бросился бежать вглубь леса вместе с шестеркой.
Я не мог позволить им уйти. Пусть они не видели моего лица, но они могли навести на след. Я схватил тяжелый, острый камень и со всей силы швырнул его вслед убегающему второму качку. Камень со свистом влетел ему точно в затылок. Парень рухнул лицом в мох, даже не успев выставить руки. Умер на месте. Удар был слишком мощным.
Шестерка, визжа от ужаса, скрылся в густых зарослях. Черт, надо с этим что-то сделать, пронеслось в голове. Я понимал, что он все расскажет Быку. Но паники не было. Была только тяжелая, свинцовая усталость. Я хватал трупы за липкие от крови руки и волок их к обрыву у реки. Это было невыносимо долго, я задыхался, пот заливал глаза под маской, но в итоге я сбросил обоих в воду. Река была быстрой и мутной. Они пошли на дно, и течение начало уносить их прочь.
Я вернулся домой за полночь. Дома никого не было. Я долго мыл руки под ледяной водой, смывая кровь, которая забилась под ногти. Снял маску Санитара Риона и спрятал ее в самый дальний угол потайного места. Я сидел в темноте и чувствовал, как внутри меня умирает все человеческое. Шестерка расскажет все. Скоро город начнет искать убийцу.
Прошел ровно месяц. Город гудел как растревоженный улей. Трупы тех двоих из леса нашли только через три недели. Их унесло ледяным течением почти к самому заливу и тела разбухли и посинели до неузнаваемости. Полиция рыла землю носом и следователи приходили в школу и допрашивали всех подряд включая учителей и техничек. Шестерка Быка постоянно трясся и твердил на допросах про какую то черную маску со смайликом. Он клялся что в лесу был маньяк но менты ему не верили. Они считали что он просто хочет запутать следствие и выгородить кого то из своих дружков списав все на разборки местных банд.
Весь этот месяц я не сидел сложа руки. Я готовился каждый день методично и хладнокровно. Я достал пневматический пистолет и дротики с мощным транквилизатором для крупных животных. Я тренировался стрелять в том самом лесу по пустым банкам пока не начал попадать в цель с тридцати шагов в полной темноте.
Там же в самой непролазной чаще леса я нашел заброшенный бункер времен войны. Он был скрыт под толстым слоем мха и завален гнилыми ветками. Внутри пахло сыростью плесенью и старым бетоном. Я потратил две недели чтобы обустроить это место. Я притащил туда три старые железные кровати с панцирными сетками мотки толстой веревки стальные цепи и автомобильные аккумуляторы для освещения. Это было идеальное место. Моя личная преисподняя для тех кто отнял у меня самое дорогое.
Я выследил их в дождливую пятницу вечером. Бык Косой и шестерка забились в старую деревянную беседку за школой подальше от людских глаз. Они сидели сгорбившись пили дешевое пиво и постоянно оглядывались. Они были на взводе и дергались от каждого шороха мокрых листьев. Я подобрался к ним со спины скрываясь в густых кустах сирени. Ветер заглушал мои шаги.
Я поднял пистолет. Три глухих хлопка слились со звуком дождя. Три дротика впились в их шеи почти одновременно. Они даже не поняли что произошло. Бык попытался вскочить и схватился за шею но ноги его не удержали. Он рухнул лицом в грязную лужу. Косой и шестерка просто осели на лавки погружаясь в тяжелый неестественный сон.
Таскать их в бункер по одному оказалось адски тяжелой работой. Я волок их по раскисшей грязи и спотыкался о корни деревьев и задыхался от натуги. Мои мышцы горели огнем и пот заливал глаза но я чувствовал ту самую злость которая давала мне нечеловеческие силы. К утру все трое были под землей.
Когда они пришли в себя они были крепко привязаны к старым железным кроватям. Веревки врезались в их запястья и лодыжки. В бункере стояла кромешная тьма а воздух был ледяным и влажным. Я щелкнул тумблером. Под потолком зажглась одна единственная тусклая лампа раскачиваясь на оголенном проводе и отбрасывая жуткие тени на бетонные стены.
Они замычали пытаясь вырваться но цепи и веревки держали намертво. Я стоял прямо перед ними сняв капюшон куртки. На мне была только маска.
— Ну привет, пацаны, — сказал я своим обычным спокойным голосом.
Бык дернулся и его глаза чуть не выскочили из орбит когда он узнал мой голос.
— Мороз? Ты, щегол обоссаный?! — прохрипел Бык, плюнув кровью на пол. — Ты хоть понимаешь, что я с тобой сделаю, когда вылезу? Я твою мать заставлю…
В темном углу бункера чиркнула спичка. Маленький огонек выхватил из мрака спокойное лицо Валеры. Он выглядел как обычно крепкий мужик с холодным взглядом. Он неспеша прикурил и глубоко затянулся и выпустил густую струю дыма. Шагнув ближе он встал рядом со мной.
— Посмотри на него, Женя, — негромко сказал Валера глядя на Быка сверху вниз. — Когда то эта куча мусора держала в страхе всю округу. Считал себя хозяином положения пока ты не выбил из него всю спесь и не залил краской. А теперь он лежит здесь привязанный к железке и до сих пор пытается лаять. Он так и не понял что его время закончилось в тот самый день на школьном дворе. Сейчас ты просто ставишь точку.
Я молча подошел и с размаху ударил Быка стальной трубой по ребрам. Раздался сухой хруст. Бык захлебнулся криком сгибаясь насколько позволяли путы.
— Ты отсюда не вылезешь, Бык, — ответил я глядя в его расширенные зрачки. — Вы все здесь сдохнете. Но не сразу.
Целую неделю я держал их под землей. И эту неделю я превратил для них в бесконечный кошмар. Я приходил каждый вечер и выплескивал на них всю ярость. Я бил их методично и долго до тех пор пока мои костяшки не превращались в сплошную кровавую корку. Валера сидел на перевернутом гнилом ящике у стены и наблюдал за процессом с каменным лицом и иногда давал короткие советы.
На третий день Косой сломался. Он рыдал навзрыд размазывая сопли и кровь по лицу.
— Мороз, пожалуйста… Женек, ну прости ты нас! Мы же просто прикололись тогда! Это всё Бык, он заставил! Пожалуйста, отпусти, я всё отдам, все деньги…
Валера наклонился вперед глядя на Косого как на раздавленное насекомое.
— Слышь, малец? Он хочет купить твое прощение. Как будто жизнь можно обменять на бумажки, — Валера усмехнулся глядя на меня. — Спроси его сколько стоит жизнь Рыжей. Пусть назовет цену за каждую секунду когда она мучилась из за них.
Я подошел к Косому вплотную и схватил его за волосы и запрокинул голову назад.
— Прикололись? — я с размаху ударил его тяжелым армейским ремнем по лицу рассекая кожу на щеке. — Вы забивали живую собаку палками Косой. Она скулила и смотрела на вас а вы продолжали. В каком месте это был прикол? Но ничего. Сейчас мы по настоящему повеселимся.
Я достал из кармана плоскогубцы. Валера одобрительно кивнул. Я ломал им пальцы один за другим. Я не давал им спать обливая ледяной водой из ведра каждый раз когда их глаза начинали закрываться. К пятому дню Бык уже не угрожал. Он просто смотрел в одну точку и из его разбитого рта постоянно капала слюна вперемешку с кровью. На шестой день он начал скулить.
— Убей меня… — прошептал он воспаленными губами глядя на меня с мольбой. — Пожалуйста… просто убей меня, мразь… я больше не могу…
— Нет, Бык, — я вытер окровавленные руки о штаны. — Смерть это подарок. А ты его еще не заслужил.
На седьмой день я пришел с тяжелым металлическим чемоданчиком. Они смотрели на него с таким ужасом будто в нем лежала сама смерть. Валера подошел бесшумно. Он встал у меня за спиной положив руку мне на плечо.
— Хирургическая точность, Женя, — прошептал он. — Никакой пощады. Они мусор который засоряет этот мир. Очисти его.
— Ну так кого же первого помучаем напоследок? — спросил я вслух открывая чемодан.
Я подошел к кровати Быка. В шприце плескалась мутная желтая жидкость.
— Ты много орал Бык. Много грязи из тебя выходило. Пора вернуть тебе должок.
Я жестко зафиксировал его избитую голову и раздвинул веки и с силой вколол толстую иглу прямо в его правое глазное яблоко. Я медленно давил на поршень чувствуя сопротивление. Бык выдал такой крик что со сводов посыпалась бетонная крошка. Он выгибался дугой пока его мозг не отключился от болевого шока.
Я повернулся к Косому. Тот скулил захлебываясь слезами и собственной мочой.
— Давай посмотрим что у тебя внутри, — сказал я и достал скальпель.
Я действовал предельно медленно. Я вскрыл ему живот и Косой хрипел и его лицо стало белым как мел. Он был в полном сознании и видел все что я делаю. Я вытаскивал его кишки и наматывал их на холодную стальную раму кровати словно это были старые провода. Он пытался что то сказать но только булькал и содрогался от невыносимой боли. Когда я добрался до прямой кишки я разрезал её и выдавил всё содержимое прямо ему в открытый рот.
— Жри мразь. Это всё что в тебе есть. Гниль.
Косой продолжал жить и он судорожно глотал собственное дерьмо и его глаза бешено вращались в глазницах. Он мучился еще пару минут пока его сердце окончательно не остановилось от шока и потери крови.
Остался шестерка. В его глазах горела бешеная животная ненависть. Когда я вколол ему снотворное он пытался плюнуть мне в маску. Пока он спал я ножовкой отпилил ему ноги и руки. Затем газовой горелкой прижег обрубки чтобы он не истек кровью раньше времени.
Когда он открыл глаза и увидел что от него осталось он задергался на кровати как изуродованный червь и из его рта посыпались отборные проклятия.
— Слышь, ты, Мороз, гнида ты недоделанная! — орал шестерка захлебываясь пеной. — Думаешь, ты крутой теперь? Ты как был чмошником, так и остался! Что, только так и можешь, когда мы привязаны?! Твоя шавка сдохла, и ты сдохнешь, выродок! Я выживу, я зубами тебе глотку перегрызу, понял?! Ты пустое место, кусок дерьма! Давай, делай что хочешь, я тебя не боюсь, утырок!
Валера шагнул в центр помещения. Он посмотрел на обрубок на кровати который продолжал изрыгать грязь потом на меня.
— Смотри какая живучая тварь, — спокойно заметил Валера. — Ненависть в нем сильнее здравого смысла.
Валера подошел ко мне вплотную. Его взгляд был серьезным.
— Ты стал лучше, Женя. Никак все. Теперь я тебе больше не нужен.
Валера начал медленно отходить вглубь бункера. Он не просто уходил он начал растворяться в густом сигаретном дыме и при этом хрипло и негромко смеялся. Этот смех отражался от бетонных стен и казалось что он звучит отовсюду сразу пока Валера окончательно не исчез. В моей голове стало удивительно тихо и пусто.
Я взял канистру бензина. Я медленно шел по бункеру обливая тела Быка обрубок шестерки и мертвого Косого. Топливо едко воняло вытесняя запах смерти. Шестерка продолжал орать матеря меня и моих родителей.
— Закрой пасть, — тихо сказал я выливая остатки бензина ему в лицо.
— Пошел ты! Ты… — он захлебнулся топливом но в его глазах всё равно не было страха только лютая злоба.
Я отошел к выходу и чиркнул деревянной спичкой. Огонек дрожал на сквозняке отражаясь в моих глазах.
— Это за Рыжую.
Я бросил спичку в лужу бензина. Огонь вспыхнул с ревом мгновенно превращая бункер в пылающую печь. Истошные крики шестерки и Быка которого огонь привел в чувство слились в один кошмарный звук. Я вышел наружу и захлопнул тяжелую стальную дверь и задвинул массивный ржавый засов.
Я долго шел через ночной лес пока не выбрался на окраину города. Небо было чистым и на нем ярко светили звезды. Я добрался до центральной площади где в это время уже никого не было. У старого фонтана я остановился. Вода журчала спокойно и равнодушно. Я подошел к краю чаши и опустил руки в ледяную воду. Я долго оттирал запекшуюся кровь под ногтями и на костяшках смывая грязь последних семи дней.
Я поднял голову и посмотрел в отражение в воде. Там на другой стороне фонтана я снова увидел Валеру. Он стоял прислонившись к фонарному столбу и привычно прикуривал сигарету глядя на меня с легкой ухмылкой. Я замер и не отводя взгляда просто моргнул.
Когда я снова открыл глаза у столба никого не было. Только пустой тротуар и желтый свет фонаря. Я выпрямился и вытер мокрые руки о куртку и пошел прочь. Все было кончено.
8
Есть небольшой косяк с родом собаки правильно Рыжий. В некоторых местах по ошибке указан как девочка