Сохранила я воспоминание о сем кошмаре на всю свою жизнь. Меня будто посадили на кол, либо пытали на дыбе до смерти, вытягивая конечность за конечностью, да так, что они вот-вот уготованы были разорваться, да после оставили бы меня палачи истекать кровью, что пластала бы по полу, превращая его в поле цветущих роз, однако не виднелось и упоминания зелени листов цветков, либо заживо захоронили в затхлой мокрой земле, облаченной в зловонную чернь, от кой так и разносится гниль. А как уж тут…описать всю жуть? Никак, никоими словами, кроме…непростительного зла, истинного кошмара, превратившего тихое благоговение в мучения, что несравнимы ни с какими страданиями, что испытывали люди, сгнивавшие в аду под той испещренной гнилью землею. Пыл смерти все не утихал тогда, еще свирепевший стремительно, да чувствовала я, что с минуту на минуту настанет пора, когда я сама буду обречена на страдальческую участь, крича в нестерпимой боли, да участь быть брошенной в братскую могилу с сотнями других мучеников руками странников в масках вороньих клювов, тела коих скрыты были под черным полотном, что так и кричало, взывая к самой тьме.
Сия мысль, что ворвалась в мою думу нежданно, вскружила мне голову, да сердце мое крова, было, лишилось, оставив меня мертвенно бледной да неистово дрожащей, при этом голос в голове моей кричал неудержимо: «Рвет…рвет кровью меня…». Скверная цепкая рука погибели так и норовила за горло взять кого угодно, когда бродила я по улицам полумертвого Константинополя собственными ногами, облаченными, слава богу, в обувь, хотя так и хотелось сесть верхом на коня, ибо омерзение от всего воли другим чувствам не давало, а партнером его встал ужас. Ужас, что так и замораживает в жилах кровь, что даже не забрызжет из раны, нанесенной кинжалом врага прямо в сердце. Хотя таковая участь с ранением была бы раем, по сравнению с мучениями, что веяли мраком своим отовсюду, где б я ни находилась.
Я слыла подавленной, близкой к неимоверному отчаянию, что тогда уже сдавливало грудь, однако сие — не то отчаяние, что можно излечить, пустив лезвие меча сквозь себя. То было холодное отчаяние, что замораживало до того, что ни единой незастывшей части не оставалось. Нельзя было без беспощадного к человеку страха глядеть на то, как смерть медленно забирает на глазах тысячи, оставляя их изуродованные наростами трупы, а они начинали гнить, будучи дотоле живыми. Однако одной даме, что полеживала тогда подле столба я, по сей видимости, пригляделась дамой здоровой, что могла присмотреть за ребенком, словно заботливая няня. Я даже не заметила ее да, было, прошла мимо, как она своей дрожащей, испещренной гнилыми наростами рукою, ухватилась за одеяние мое, отчего я без малейшего осмысления испуганно вздрогнула, как она принялась издавать что-то, напоминавшее нечленораздельные стенания, что походили на плач, а как я присела, дабы четче слышать то, что она молвила в агонии, она, вдруг вскрикнув, заревела, бормоча:
— Вы…за дочкой…за дочкой присмотрите моей. Да…то кажется…всё-ё, уж кровь с горла льется чередом у меня…!
Вздохи ее тогда казались мне по особенному тяжкие, да убеждена я была, что с ними, заражусь я сей смертью сама, да стремилась как можно дальше отстраниться от ее изуродованного, израненного лика, что казалось разъеденным крысами, а как бросила взгляд влево, увидала, о ком она говорила, ибо дрожа, едва на ногах стояла девочка, совсем уж кроха, похоже, было ей не больше трех да не понимала она, что жизнь матери ее угасает пред ее очами. Тогда я, не прикасаясь к даме ни на миг, пустилась к девочке, коя так и подрагивала, да не желала ни к кому подходить, а в последнее мгновение и вовсе разразилась бурным рыданием, когда я очутилась пред нею настолько близко, насколько только мать бы стояла. Бледнея и тихо вздыхая зловонные пары, терзаясь от отвращения, я дрожащими руками осторожно взяла ее маленькие ручонки да глядела в ее переполненные слезами глаза, пока та не принялась потихоньку успокаиваться.
— Нынче это…твоя сестрица… — бормотала со вскриками женщина, будто в бреду, обращаясь к крохе, да с сими словами та взглянула на меня, охваченную страхом, что она вот-вот сбежит навстречу верной смерти, и тотчас бросилась ко мне на руки, как я ощутила, что дрожью ее поистине било насквозь.
Как подняла я ее на руки, не покидал меня нараставший с течением времени ужас, ибо верили все тогда, что ежели зараженный проклятием сим коснется рукою одеяния другого, недуга и ему не избежать. Хоть честь я женщине отдать желала за то, что доверила она мне в заботу дочь свою, но так и замерла, когда она то сделала, а та, как взглянула на дочь свою полными любви и неиссякаемой надежды глазами, с улыбкою сомкнула веки, затем разразилась истошными криками, …началась страдальческая агония, по сей видимости, что, похоже, слыла нестерпимой, мучительнее кой-либо другой, отчего я принялась с дрожащими неистово руками шепотом молиться, почти тараторя, прижимая к себе кроху, пока возгласы женщины не стихли окончательно, как обмякли руки да ноги ее, а туловище замертво пало на столб с грохотом. Ужас тогда стоял немыслимый средь захолустных земель, застланных платьем самого потрошителя, да не могла я даже понять собственных чувств, как подоспел сей сударь, облаченный в черное да окаймленный маской, имевшей форму вороньего иль клюва другой птицы, сквозь кончика кой едва ли пробивался шлейф неких трав, что слыли целебными, как мне казалось.
— Отошли! — взревел он, размахивая деревянной тростью, что тогда при нем была, словно частичка души его. — Чела полотнами прикрыли!
Содрогнувшись от сей неожиданности, я, прикрыв полотном дите на своих руках, только потом себя же защитила своим же одеянием, тогда, как недужные сотнями в реку слились вокруг того странника, отчего ему пришлось тростью отбиваться от них, а они с криками да мольбами не отступали «Прекрати мучения наши!»; «Боже, да оздорови!». Не могла я скрыть своего ошеломления таковым стечением да отпрянула назад, намереваясь уйти от бушующего хаоса с бунтующими больными. Да как только они разбежались под ударами сего странника, он вдруг вознамерился подоспеть ко мне да вдруг принялся осматривать мое лицо да просил повернуть голову то вправо, то влево, однако истинных чувств его не отражала маска, да виден был лишь клюв, что делал его похожим на мутанта, скрещенного из человека и птицы. Мною все владело отвращение от сего гнусного мрака, к тому же с бунтом страдальцев все усилилось окутывающее во всю зловоние, отчего странник, было, подправил черную шляпу, восседавшую на его голове, да прикрыл мне нос платком, кой достал из кармана своего, самим принявшийся осматривать ребенка, осторожно прикасаясь к волосам да коже руками, закрытыми черными, словно ночь перчатками, по сей видимости созданных из кожи, тогда, как вороний клюв его безмятежно то приближался, то отдалялся, словно тот пытался разглядеть следы, кои оставляла после себя кара черная.
— Чиста, чиста… — едва слышно пробормотал он, украдкой поглядывая на меня, все нацеленный на ребенка, — Покойницы дите сие?
— Верно-с… — нехотя ответила я, — …то она мне пред погибелью в сестрицы доверила.
— Что ж…ежели мать смертью черной хворала, да она же ее забрала, — начал следом странник, — …осмотр понужден будет, да горою вопросов придется мне вас заложить.
Так, вот оно, с беспощадной ясностью всплыло осознание в мою голову, что…те господа, что носили тогда эти вызывающие одеяния, кои выделяли из всей толпы, то были врачи…доктора. И потому из сего потрясения сделалось в груди моей облегчение от того, что спокойно вокруг сего человека стало немыслимо. Да доверилась ему я, как доктору, кивнув на его слова, даже и слова не проронив. Тот в ответ спросил, куда ему стоит идти, дабы добраться до меня, на что я ответила без раздумий, что живу прямо рядом, справа от столбов, однако на этом речи мои испарились в зловещем молчании смерти вновь.
— Могила вырыта! — послышался крик сударя издали, отчего я судорожно повернула голову, при этом не спуская глаз с дитя, — К холму! К холму!
«Страдальцев сколько умерло… — думала я к тому времени, — и не сосчитать. Куда я ни смотрю, все завалено бездыханными телами, а некоторые и вовсе с поразительной скоростью сгнивают, при этом мухи да крысы ползают по ним…ох, дурнота…».
Доктор на зов тотчас отозвался да, не медля, ринулся вдаль чрез колонны. Все то время я лишь наблюдала собственными глазами, как те господа в масках, стоя по двое, оборачивали бездыханные тела в белые полотна, что и до того цвет потеряли, ибо едва ли сбрасывали в братские могилы тело за телом, как полотно вновь использовалось для переноса очередного покойного. Да грязью покрытие слыло неминуемым, поскольку ею веяло отовсюду. Мне даже пришлось левой рукой придерживать платье, ибо крысы ползали полчищами, а порою, и стаями везде. Как раз…нет…не под моим платьем, а прямо рядом с подолом пробежала одна такая особа, да пестрили у нее блохи в шубке, что едва ли видны будут толь плохо видящему, однако мне разглядеть сих крохотных мерзавцев удавалось, отчего пестрило еще большее омерзение, хотя тогда отголоски людей кишели всякой всячиной, от того, что смерть сия в воздухе видает, до того, что даже одеяние с бельем зараженного загрязнены ею же. Едва ли мгновение успело миновать, как очутились мы с дитятью уже в моем захудалом домишке, кой едва ли похож был на каморку бедняка, но отличался все же, ибо жила я в среднем достатке, но…за чертой. То исчадие, что изливалось за дверью дома моего не отличалась особою роскошью, а скорее, походило на что-то, по коридорам чего ходить стоило бы со свечой в руках, ибо без света настигнут видения, да к тому же, неприятные. Желтый, почти бежевый кирпич, коим обустроены были стены, не имел никакой краски, стало быть, почти гнилым был оттенок, однако…меня мало волновал весь мрак, ибо я лишь, как вошла за порог, посадила дите новоиспеченное на скамью, коя особой мягкостью не отличалась, потому пришлось подложить несколько подушек.
— Скажите, сестрица… — обратилась вдруг ко мне она, чуть ерзая, как прилегла, — скоро ли все закончится…?
— Никто не знает… — тяжело вздохнув, ответила я, — …никто не знает…
Оттого из глаз ребенка, было, слезы принялись катиться, да оттого так понятно стало, что потрясение сие без последствий не обойдется, или…не обошлось…
— А куда уносят не двигающихся…? — вдруг спросила она, отчего я опешила да вздрогнула испуганно, да погорячилась истину раскрывать, как она опустила голову в ответ на мое молчание, а я, бледнея, решилась исказить, пробормотав тихим голосом:
— Лечиться…доктора их будут вылечивать. Потом обретут они новую жизнь, как окрепнут. Выходить никуда нынче нельзя, ибо и вы можете слечь больной в постель. — тут голос мой резко возвысился, — Ох…боже правый, я слышу шаги. Это доктор, я скоро приду!
И вправду…то был тот самый доктор, однако в этот раз заявился он с некой сумкой, ибо там могли лежать все необходимые для осмотра предметы. Тот слегка постучал тростью своей по порогу да поднял шляпу в знак приветствия, в ответ чему я отошла, впустив его, да как тот заметил ребенка, сразу к ней же поспешил подойти. Девочка, было, забилась в стену да задрожала, спрятав лицо свое да обвив маленькими ручонками колени, однако быстро опомнилась, как я сказала, что то — доктор, что пришел на нее посмотреть, когда птичий клюв заговорил, поставив трость у подлокотника скамьи да принявшись поворачивать голову дитяти то в одну, то в другую сторону:
— Не болела ль голова у ребенка…? — отрывисто, быть может, даже с беспокойством спросил доктор, на что дите покачало головой, а тот, с неким облегчением в голосе принялся дальше расспрашивать.
— Не рвало ли?
Да расспросы сии долго продолжались, да на все ребенок лишь головой покачивал, уверяя, что не было у нее ничего такого.
— Здорова…здорова… — сказал он мягким голосом, отчего улыбка лик мой осветила, и, отблагодарив врача да присев в знак уважения, я распрощалась с ним у порога. Однако все то время я не могла скрыть страха своего, преимущественно за жизнь крохотного дитяти, да даже имени кой я не узнала ни от покойницы, ни от самой девочки, но, как я ни пыталась расспросить об этом, в ответ я слыхала лишь мертвенное молчание, словно из всего того, что она видела, сия гибель голос ее забрала. Как присела я рядом с ней, немного погодя, дрожа, словно лист на ветру, она отвернулась от меня, да невозможным для нее было даже в глаза мне смотреть, да по сути, на венах вечно играл мрак, что уготован был вот-вот обрушиться на нас, да не ждали мы от смерти черной ничего сего, ибо насколько непредсказуемой могла слыть сия катастрофа. Тотчас же со слышными порывами завывавшей за окном бури я ощутила, было, мурашки, пробегающие по ее спине, как пыталась утешить, поглаживая ее по голове да перебирая светлые волоски на макушке, что, в конце концов, не утомить не могло. Все же…дрем притянул меня к себе, тогда, как страх все держал в окопах своих, выбрасывая другие чувства, что могли бы о себе дать знать, прочь из души моей, да объяснений уйма, ибо царит вокруг не то, чтобы беспорядок, скорее…походит сие на кару божью за грехи людские наши. Однако смерть сия, быть может, и дьяволом самим послана, чтобы разорить земли человеческие, разбить города, да погасить свет солнца, возвышавшегося над дорогами, домами да императорским замком. Да как окончательно мог склонил меня в свои холодные объятия, я не успела даже ощутить, что голова моя куда-то пала, ибо все прошло, казалось, за мгновения считанные, однако тьма, воцарившаяся тогда пред глазами моими, то и дело, вздымала в моем сердце тревогу, да билось оно и до того громко, что вот-вот уготовано было вырваться из груди, оставив меня безжизненную полеживать в бездне сущей. Тяжело вздыхая, как открыла глаза да приподнялась, я принялась тут же осматривать окружение свое, однако…все обернулось напрасным, ибо кроме черни, омрачающей душу мою, не видать было мне ничего, но…сие продлилось недолго. Не успело пройти и мгновение явления чуда, как разглядела я сквозь тьму сию луч, что вел вперед…и только вперед, да он словно велел мне идти за ним, управляя мною, словно куклой, висевшей на нитях, и не оказалось у меня иного выбора, хоть и разум твердил, что обернётся все ох, как худо. Не успела я даже слишком близко подойти к лучу, как осветил он, было, все в окружении моем, то и дело, окрасив все в ржавый, склонявшийся к цвету крови дьявола самого. Да вот, уж как надо рассказать обо всем ужасе, когда зрелище, представшее пред очами, беспощадно терзает их, словно вырвать пытается, ибо вокруг…тишина. Тишина, что ослепила уши окопами своими, как настала, а раз уж услыхать ничего было нельзя, увидать глазами можно было полчище крыс под ногами, кои бежали то в одну, то в другую сторону, ежели повернуть голову то вправо, то влево, не из приятных ощущение настанет. Да вокруг все перекрыто горой бездыханных тел, испещренных гниющими ранами да наростами, что так и норовят когда-нибудь лопнуть, вокруг них летали во всю, радостно жужжа, мухи, а крысы, порою, неимоверно рассвирепевшие, жадно пожирали каждый свежий кусок плоти, оставляя трупы разлагаться никчемными. Они лежали везде…повсюду, то и дело, не оставляя ни единого пустого места для того, чтобы идти, потому и перешагивай да сил набирайся как физических, так и душевных. Кровавый свет да как обдал окружение, отчего я в немалом ужасе затряслась и наяву, оттого слезы катились непрерывно по лицу моему.
Чума, крайне беспощадная, голодная да жестокая, мраком своим облюбовала все, из-за нее все, принадлежавшее когда-то нам, принялось нынче пустеть, ибо смерть рядом ходила да за горло брала, и приходилось даже гадать некоторым страдальцам…кому протянет костлявую руку следом. Что стоит сказать…к утру готова я не была никоим образом. Не успела я даже осмыслить ничего, как услыхала вдруг слабый голос дитяти: «Помогите…». Да почти мигом он разбудил меня, потому ощутила некоторый жар, окутавший голову мою, да как поднялась, девочка, было, в отчаянии плакала без устали, а мне осталось только коснуться ее лба. Судорожно дрожащей рукою я попыталась удержать беспокойство свое, однако ощутила, что лоб ее сгорал, словно на костре, будто была она обвиненной в измене преступником. Тогда…страху предела не оказалось никакого. Еще не успело небо тогда рассвести окончательно, как мигом помчалась я за тем доктором, но на пустевших улицах, кроме гор мертвецов, крыс да мух, не видно было доктора ни единого. Да он подоспел только тогда, когда настал час уборки, да принялся, было, уже подготавливать носилки да полотно, как подбежала я к нему, да, не имея возможности должным образом вдохнуть, ибо зловоние терзало нос мой, хоть как-то смогла ситуацию разъяснить, отчего вороний клюв, не медля ни мига, тотчас схватив аптечку, ринулся за мною. То, что происходило далее, увы, сил мне описать не хватит, однако сказать могу лишь одно, смерть забрала ее за считанные два дня, что неимоверно быстро. Наросты да гниющие раны изменили девочку почти до того, что я едва ли узнала ее внешне, да она лишь утопала в кашле, то и дело, вырывая кровью, коя лужой предстала в видении моем, отчего не могла я скрыть ничего, ни единого чувства. Терзаясь в предсмертной агонии, в последний раз, когда я все сидела рядом с умирающим дите, она, было, сказала: «Я прошу, чтобы все закончилось…да отпустите меня в другой край». Да с сими словами биение сердца ее стихло, как лишилась она всего. Рука смерти, порою, не щадит никого, кто ступает ногами по сей земле.
Сразу после сего врач забрал уже бездыханное тело, крытое бледностью да ушел, не сказав ни слова. Да мне слыло, что конец нас настигнет в миг любой, да неминуемо его наступление, и убедилась я в этом с поразительной быстротой. Не имею ни малейшего понятия, сколько времени прошло с того мига, однако ныне пишу я сии строки, самой павши жертвою сего кошмара. Гниющие раны ждать долго себя не заставили, да стало неимоверно тяжело дышать, ибо изрываюсь я в своей же собственной крови, захлебываясь. Сия нечистота неизбежна оказалась, да на мне свой след оставила. Не знаю, смогу ли я закончить свои воспоминания, однако я уже могу ощутить, как потихоньку охватывает меня боль…та самая боль, от кой истошно кричала та женщина, коя забрала последние мгновения жизни у того дитя, да вспоминаю я сие, как душу обдает мрак, отличающийся от любого другого. Душа моя стремительно разрывается на части, я слабею…я слабею. Эта мука…будет терзать меня во веки вечные…
(Катарина воспоминания свои на этой строчке закончить не успела, ибо сразу после того, как примкнула она в мучениях прилечь да задремать, во сне ее настигла ее же погибель, да дыхание ее стихло за считанные часы. Тот кошмар, что едва ли описала она, даже мне представить должным образом невозможно, да как? Когда тьма окутывает каждую улочку, кои потом стремительно пустеют да переходят в руки самой смерти, как таковой. Доселе я не могу оправиться от того, что прочла, ибо меня терзают кошмары, где сама Катарина извивается в муках, в то время, как смерть черная глядит на нее пристально с выражением некоего наслаждения. Оттого-то я поняла, что конец всегда настанет…да и поныне он неизбежен).
Тьма, и больше ничего…
20
