Едва ли перо мое способно удержать дрожь, когда приступаю я, жалкий рассказчик, к изложению сих мрачных событий. Если уж и суждено этим строкам, чернилами истекающим, явить себя миру, то да не узрят их очи профана, ибо горечь, что коснулась сердца друга моего – друга, чья близость мне нестерпима – не может быть погребена в забвении. Сомнения, словно тлен, разъедают душу мою, что хоть искра правды достигнет печатных машин, но…
Непомерный свет, прорвавшийся сквозь кромешную тьму ночи, не пробудил во мне ни искры благоговения. Благодарность за утро, дарованное мне в бренной обители сего тела, в собственной постели – удел душ, погрязших в религиозном дурмане. О Боге не привык я вещать, ибо мировоззрение мое – бездна, зияющая между мной и толпой. Да простят меня пасторы за атеизм мой, но к ним, как и ко всему племени монашескому, питаю я презрение, сокрытое глубоко, подобно склепу, и выползающее всякий раз, когда судьба обрекает меня на их общество. Да падет чума на сектантов сих… и как можно скорее.
Фанатизм, словно призрак, парящий над их головами (или, быть может, лишь мерещится мне это безумие), ввергал душу мою в пучину раздражения, лишь укрепляя отвращение к этой братии. И хотя разумом понимаю я, что не все столь порочны, некая зловещая волна шептала о лживости их естества. Да четвертуют меня – не в праве я так отзываться, однако… мнение свое я сохраню при себе, как секрет в каменном гробу.
Пробудившись, едва разомкнув веки, я ощутил – нечто… скверное грядет. Сон, словно предзнаменование, явился мне: небеса, затянутые зеленовато-серыми, ядовитыми тучами. Буря играла на скрипке своей, извлекая звуки столь фальшивые, что сам ветер выл в мучениях, пронизанный болезненными иглами. Не постигал я смысла видения, но пробуждение от сновидения, словно от смертельной хватки, было прервано звоном телефона. Я вздрогнул, словно пораженный электрическим разрядом. Кто осмелился нарушить тишину в столь ранний час, в шесть утра, когда лишь единицы понуро влачат себя на галеры службы? Само это вторжение казалось мне неестественным, словно нечто извне прорвалось в мой мирный склеп.
С полминуты мой голос, словно зачарованный, тонул в зловещей тишине, не смея вымолвить и слова. Звонок, словно проклятый, не унимался, терзая покои моей полуночной дремы. Напротив, казалось, с каждой секундой его трель становилась все неистовей, пронзая барабанные перепонки острыми иглами мучительной боли. Наконец, рука, словно ведомая невидимой силой, потянулась к холодной, деревянной трубке, словно к орудию неизбежной казни.
Прижав ее к уху, я услышал знакомый голос… но как же он изменился!
— Корнелиус…! — окликал он, дрожа так, словно его душили ледяные пальцы паники, — Корнелиус…! Ты слышишь?!
— Да, да… — с напускным раздражением пробурчал я, еще не очнувшись от ночного морока, — Слышу, Лоренцо…
Однако, голос его, хоть и четко пробивался сквозь эфир, вовсе не звучал предвкушением нашей встречи, назначенной на сей день. Нет, он был… до крайности испуган. Казалось, со мной говорил не мой старый друг Лоренцо, а какой-то жалкий, незнакомый ребенок, замерзающий в объятиях ледяной метели, что слепо металась в диком вихре. Ребенок, словно бесследно исчезнувший много лет назад, и немыслимо, как он вообще смог добраться до этой телефонной будки, снедаемый таким ужасом, что, казалось, пожирал самое его существо…
Именно так мог бы я описать тот леденящий душу глас, что проникал в мое ухо из этой проклятой трубки. Лоренцо никогда не слыл человеком впечатлительным, трусливым. Он всегда отличался сдержанностью, спокойствием, даже ледяной отстраненностью. Поэтому подобное состояние вызывало у меня тревогу.
Но более всего меня настораживала дрожь в его голосе. Нервная, лихорадочная дрожь, что с каждой секундой превращала его слова в бессвязный лепет, в бормотание, что, казалось, мог изрекать лишь безумец, сбежавший из Рутледжа… Словно предупреждая злополучие…
— Лоренцо… — окликнул я его, в недоумении застывшем на устах, от внезапной тягучей тишины, воцарившейся на другом конце провода. Но на мое воззвание, нарушающее этот могильный покой, не последовало и слабого отклика. — Деврё, что с тобой?!
— А?.. — словно вздрогнув от прикосновения ледяного ужаса, прошептал Деврё в ответ. Тут уж я насторожился не на шутку, ибо его голос задрожал, словно осенний лист, сорвавшийся с ветки. — Ничего… встретимся… хех… свидетелем будешь…
Этот смешок… словно скрежет ржавого железа по стеклу, вогнал меня в нечто, подобное ступору, что передать словами я был не в силах. Да и что, черт возьми, с ним происходило? Разум мой словно отказывался понимать, улавливая лишь искаженное эхо из телефонной трубки. Ежели не увижу я всего своими глазами, правда так и останется скрытой за пеленой мрака… Да и слова его, казалось, шептали нечто зловещее…Я свидетелем буду. Свидетелем… чего?
— Лоренцо… — колебался я меж недоумением и нарастающей тревогой, тогда как странный, леденящий холод, словно змея, скользил по моей спине, напоминая о себе каждым мучительным сокращением мышц. — Что стряслось, ради Аво? Разъясни это внятно, как здравомыслящий человек! Не будь как помешанный из склепа!
В ответ на мои слова воцарилось лишь безмолвие. Вернее, не просто тишина, а некий мертвенный вакуум, словно само естество звука было чем-то искажено, осквернено. Лишь треск и шипение, подобно змеиному шепоту, пронизывали эфир. И хотя я отдавал себе отчет в том, что виною тому может быть почтенный возраст сего аппарата, ибо он был стар, как тот седобородый викарий, коего я повстречал однажды в сумрачных окрестностях Лондона, где над могилами вечно стелется туман…
Однако же, затем… он дерзко оборвал связь, повесив трубку, повергнув меня тем самым в пучину еще большего смятения. Я не мог постичь разумом, что могло с ним приключиться… То было так, словно его душа претерпела чудовищную метаморфозу, словно передо мной стоял уже не тот Лоренцо, коего я знал всю свою жизнь.
После сих тревожных речений я долго не мог обрести душевное равновесие. Внутренности мои терзали мучительные вопросы, словно некая демоническая сущность, усомнившись в крепости моего рассудка, принялась копаться во мне, обнажая самые сокровенные страхи и сомнения. Мой разум вопил в пустоту, и его эхо преследовало меня даже тогда, когда я попытался отвлечься, приблизившись к умывальнику и омыв лицо студеной водой. Да, мор не поразит меня, но тревога… эта неумолимая тень уже поселилась в моем сердце, отравляя каждую мысль и повергая дух в уныние.
Лоренцо… Нет, ни за что не заподозрил бы я в нем сей зловещей наклонности. Помню его мальчиком – товарищем детских игр, коих немало провели мы вместе. И десятилетия дружбы нашей являли мне образ его – всегда приветливое чело, всегда кроткая улыбка, что никак не вяжется с безумием. Но, увы, сколь обманчив бывает лик человеческий! Никто не узрит истинную сущность, таящуюся под маской, порой даже в самом близком друге. Иные же умудряются скрывать свои темные тайны до самой могилы, так что лишь потомкам, спустя многие лета, открывается ужасная правда. Зловеща сия маска, ибо кто предугадает, что сокрыто под ней? Что ждет, когда человек, по своей воле или под влиянием неких темных сил, сорвет ее с лица своего?
С подобными мыслями погрузился я в пучину размышлений, словно всем своим существом низвергнулся в бездонный колодец собственной головы. Ибо мысли, подобно хищным водам, могут поглотить человека, против его воли. Дерзкие и упрямые, они не терпят сопротивления, а лишь ввергают в бессмысленную борьбу, где один сражается против легиона.
С полминуты я сидел молча, повинуясь лишь инстинкту, влекомый к сей проклятой постели. Мысли вились вокруг, словно стаи воронов, иные – забавные, от коих можно было бы посмеяться, иные же – леденящие душу, заставляющие содрогаться всем телом, словно в лихорадке. От одних хотелось залпом осушить полдюжины бутылок вина, дабы притупить их остроту, от других же – бежать без оглядки, ибо от пламени, коим пылает страх, не скрыть и лоскутка пальто.
«Корнелиус…! Корнелиус…!» — этот вопль, словно крик ворона, застрял в моей черепной коробке, касаясь разума подобно испарениям из склепа. Я давно уже отбросил трубку, но его голос, этот исступленный голос, с дерзостью продолжал преследовать меня, становясь все громче и невыносимее. Дрожь пронизывала меня, ибо каждый скрежет, каждый лязг этих призрачных зубов, каждый истошный вопль, рождающийся в глубине неведомых мне связок, словно живущих собственной жизнью в моих ушах, пронзал меня острее кинжала. «Корнелиус…!».
Вдруг я очнулся, словно от кошмара, оглушенный настойчивым стуком в дверь. Стук этот, подобный звону, возвестил о вторжении в мою обитель, в мою крепость, из кой я бежал от мира, словно от чумы, на долгие, мучительные месяцы. Мгновение пролетело, словно в бреду, но тягостное осознание моего долгого отсутствия на захолустных улицах Лондона терзало меня. Это безумие, это добровольное заточение, имело, однако, и пользу свою. В этом почти полном одиночестве, в этой мертвенной тишине я нашел свою Музу, пробудил в себе силы для излияния души в строки. Я видел ее ясно, как видение, искры озаряли меня всякий раз, когда я брал в руки перо, вдыхая этот пьянящий, нежный аромат, эту пламенную, но тщетную страсть, этот бархатистый, словно пение скрипки, шепот моей Музы.
Но долго ли длилось это блаженство? Нет! Ибо вновь этот назойливый, стук разорвал завесу моего рая. Стыдясь своего жалкого вида, я лихорадочно попытался привести себя в подобие порядка, с отвращением глядя на свое отражение в тусклом, запыленном зеркале. Но времени не хватило. С гребнем в руке, прерывисто дыша, словно загнанный в угол кот, я ринулся к двери, но не распахнул ее сразу, ибо боялся осквернить разум свой терзающим стыдом, принеся хаос во внутренний мир.
И каково же было мое облегчение, когда у порога я увидел Лоренцо. Его бледный, словно выбеленный лунным светом лик, необычайно диким образом сливался с цветом его темных, как крыло ворона, волос. Он не был прекрасен, но в его чертах таилась какая-то гипнотическая сила. Глубокая морщина, прорезавшая его лоб, словно шрам, напоминала вечное недовольство, хотя я знал, что в глубине души он был совсем иным. Его глаза, серые и мутные, как зимнее небо, предвещающее бурю, смотрели на меня с безумной тоской, словно он только что вернулся из самых глубин ада, принеся с собой отголоски его вечной скорби. Что-то непоправимое, я знал это нутром, произошло незадолго до этого, оставив свой отпечаток на его лице.
— Так ты и впрямь еще спишь, Корнелиус? — прозвучал его голос, пропитанный ядом и насмешкой, будто мой вид оскорблял его утонченную натуру.
— На твоем месте я бы и целую вечность проспал… – пробормотал я в ответ, стараясь сохранить подобие вежливости, дабы не выдать свой внутренний смятение. – Так что там у тебя? Свидетелем чего я должен стать?
Вопрос этот сорвался с моих губ почти непроизвольно, словно одержимый собственной волей, хотя в глубине души я жаждал ответа. Но силы мои были исчерпаны, воля парализована, и я не мог заставить себя спросить прямо, открыто. Увы, подсознание, эта темная бездна, само заставило меня проговориться, если позволите выразиться столь грубо.
Внезапно Лоренцо поднял на меня глаза, и взгляд его преобразился. Изумление, граничащее с ужасом, вспыхнуло в его взоре столь стремительно, что и по сей день я не перестаю дивиться этому преображению. Он словно пытался допросить меня одним лишь взглядом, не произнося ни слова. И смотрел он с таким отвращением, будто я – самое мерзкое из созданий Господа. И вновь, как и прежде, от этого жгучего огня в его зрачках, меня обуяло неутолимое желание залпом осушить несколько бутылок вина, но жажда, словно злой дух, играла со мной в жестокую игру.
— Каким свидетелем…? — прошептал Лоренцо, сверкая недоумевающими глазами, в которых отражался какой-то неземной страх. В тот же миг меня пронзило предчувствие, что здесь творится нечто зловещее, некая чудовищная трагедия, о которой я и не подозревал. Или это мне просто мерещилось, плод моей расстроенной фантазии? Тем не менее, от этого пронизывающего взора мне сделалось весьма неуютно, словно могильный холод коснулся моего сердца. Я жаждал захлопнуть дверь перед его лицом, дабы прервать этот жуткий диалог, но не смог заставить себя сделать это. – Ты о чем, Корнелиус? Я-то думал, ты давно завязал…
— Не пыхти, Лоренцо, словно старый паровоз, — перебил я его, против собственной воли, поддавшись какому-то безумному порыву. – Я помню все прекрасно. Не забыл, что ты утром звонил мне. Да и твои слова показались мне весьма странными, ты утверждал, что я должен стать «свидетелем» чего-то… зловещего.
— Корнелиус, да неужели ты снова бредишь? – продолжал допрашивать его голос, на этот раз наполненный не только изумлением, но и неподдельным страхом. – Я не звонил тебе утром. О чем ты говоришь?
— Не брежу… – поспешил я с ответом, но… что-то неведомое прервало меня в самый момент произнесения этого слова.
Прозвучало оно иначе, совершенно чуждо, словно не из моих уст исходило, а из гортани какого-то жуткого двойника. Не я это был, клянусь, ни капли вина или опиума не коснулись моих губ в последние дни, однако я слышал себя… и слышал себя иным, ужасающе чужим. Лишь слухи ходили по нашему городу, да и то шепотом, что подобное происходит с теми, кто пал жертвой сильного потрясения, но я не мог припомнить случая, способного довести меня до столь плачевного состояния, граничащего с бредом и горячкой. Увы, не мог я даже предположить, каким кошмаром обернется эта встреча.
Веки Лоренцо судорожно сжались, словно он пытался проникнуть в мой расстроенный разум, но я отчаянно противился этому вторжению. Я отказывался верить в то, что действительно болен, что мной овладела лихорадка или… о, ужас, что я вновь стал жертвой опиума. Нет, такого не могло быть, ибо ни опиума, ни вина, ни других зелий и лекарств не было в моем доме. Но память предательски подбросила образ, словно тень из прошлого, когда в последний раз я, одержимый искушением, направился в аптеку за морфием. Хоть я и не был рабом этого зелья, лишь слабая надежда теплилась в моей душе, что оно поможет мне побороть тягу к этому проклятому «успокаивающему» эликсиру. Хотя, если честно, я предполагал, что в смеси с моими душевными ранами, морфий действовал совершенно непредсказуемым образом.
И не прошло и пары секунд, как я почувствовал прикосновение руки Лоренцо ко лбу. Что привело меня в непомерное изумление, так это то, что была она неимоверно горячей, словно самого Лоренцо поразил озноб, либо он заболел гриппом, что недавно успел охватить Европу, словно зловещая тень. Оттого мог я только гадать. Как только он отдернул руку, раздраженно буркнув себе под нос некое несвязное бормотание, что более походило на темное заклинание, чем на человеческий говор, он повернулся ко мне лицом, и во взоре его отразился лишь безумный ужас, который я прежде видел лишь в глазах безнадежно больных пациентов врачей.
— Да у тебя лихорадка, Корнелиус… – промолвил он с видным отвращением и ужасом в глазах и на лице. – …и не пытайся уверить меня в том, что ты ничего не чувствуешь! Ты словно горишь изнутри, словно угодил в самое пекло!
При этих словах я невольно разразился смехом, пытаясь сделать шаг, но внезапный озноб сковал меня в то самое мгновение, как я дал волю этому наигранному хихиканью. Безумное изумление, граничащее с непостижимым, первобытным страхом охватило меня целиком.
— Ну что за нелепость? Какая лихорадка…? —переспрашивал я сквозь вздохи, — Разве я встал бы с постели столь рано, если бы был болен?
О, сколь долго терзал я себя после тех злосчастных расспросов, ибо облегчения, словно тень, ускользнуло от меня. Лихорадка терзала кости, и в безумии своем я жаждал кары, словно путник – спасительной воды. Я готов был проглотить осколки зеркального стекла, увидеть в них свое искаженное отражение, или, о, ужас, – примерить маску позора, ту, что палачи предназначали лишь для женских голов. И пусть был я сударем, но и на мою голову я готов был ее нацепить, лишь бы услышать лязг железных замков, почувствовать холод стали, искупить клевету и сквернословие. Ведь как долго я отрицал, что поглотил столько вина, сколько потребовалось бы, чтобы утопить целую армию в пучине беспросветного хаоса! Нет, этого я не признавал до последнего вздоха, шепча бессвязные слова в лихорадочном бреду…
– Джаспера зови… – молил я Лоренцо, когда он насильно, с усилием укладывал меня в мое ложе. Но в ответ лишь презрительный взгляд, холодный и пустой, словно взгляд мертвеца из склепа, устремился на мое жалкое существо.
– Не знаю я никакого Джаспера, Корнелиус… – твердил он, словно заученную молитву, – Какого еще Джаспера?
– Слугу… – хрипел я, и ужас, животный и леденящий, с каждой его репликой охватывал меня все сильнее. И в этот раз не стало исключением…
– Корнелиус, у тебя никогда не было слуг… и, клянусь всем святым, я не видел здесь ни души, кроме тебя самого…
В те долгие минуты, когда Лоренцо держал меня под своим крылом, словно безумца в лечебнице, я не произнес ни слова правды. Вернее, мне казалось, что все мои слова, все мои убеждения – сама истина, суровая, беспощадная, но истина! Но Лоренцо противился, как мог, уверяя, что я бредил, что все это лишь игра лихорадочного ума. Он обещал, что жар спадет, и я почувствую себя лучше, чем когда-либо.
Но судьба готовила нечто иное…
В одну из ночей… увы, не помню я, было ли то семнадцатое или двадцатое число… все перевернулось с ног на голову. Мое представление о реальности, до этого текучей и знакомой, словно ручей, изменилось до неузнаваемости.
Реальность, которую я видел своими собственными глазами, исказилась, превратившись в нечто зловещее и чуждое, словно я смотрел на мир через линзу безумия, где знакомые лица превращались в жуткие маски, а шепот ветра звучал как предсмертный крик.
Предательская память оставила меня на произвол судьбы, едва миновали сутки с начала этого кошмара. Лихорадка, словно демон, терзала мое бренное тело, не давая ни минуты покоя. То отступала, словно набираясь сил, то обрушивалась с новой яростью, будто средневековый палач, выпытывающий признание у обреченного. Мне казалось, что мой череп зажат в тисках, готовых раздробить его на части, выплеснув остатки разума в бездну безумия. Но кто я такой, чтобы судить свои ощущения? Я помнил лишь, что Лоренцо, словно тень, неотступно был рядом, отлучаясь лишь по неотложным делам – за пропитанием, за лекарствами. И слава небесам, не за проклятым «успокаивающим» эликсиром! Я поклялся не прикасаться к этой отраве, и даже не помнил момента, когда окончательно отринул эту дьявольскую жидкость. Проклятие ли тому виной, или просто невыносимость дальнейшего существования – неведомо, ибо память моя хрупка, словно старинная статуэтка из венецианского стекла. Одно неосторожное движение – и рассудок рухнет в пропасть. Вернее, прямая дорога в дом скорби, где вопли безумцев разрывают тишину, или в лапы невежественных лекарей, готовых выпускать из меня кровь до последней капли, в надежде изгнать недуг. Но тщетно, лихорадка не отступит… она поселилась во мне навечно.
Сквозь хаотичный рой голосов, терзающих мой мозг, словно стая стервятников, я едва различал голос Лоренцо. Его слова, словно далекое эхо, пробивались сквозь эту какофонию безумия, но тут же тонули в бездне шума, оставляя лишь ощущение обреченности.
И никогда не забуду тот ужас, что предстал моим очам, когда я вновь открыл глаза после мучительной вечности, проведенной во власти лихорадки. С мольбой в голосе, со слезами на глазах, я умолял Лоренцо принести опиум, ибо мне казалось, что в моих покоях присутствует нечто… чужое, зловещее, кроме меня. Но в ответ – лишь тишина, то могильное безмолвие, которое слышно лишь в склепе у мертвеца. И тогда в моем сознании зародилась ужасная мысль: а что, если я и есть тот самый мертвец, похороненный заживо? Я рвался кричать об этом, но мой голос тонул в пустоте, несмотря на слабые отголоски криков детей или прохожих, доносившихся с улицы. Я не видел их, лишь искаженные волны эха, напоминающие погребальный звон колоколов. И в тот самый момент, когда послышалось, как моя входная дверь отворилась, мне показалось, что это Лоренцо вернулся навестить меня. Я даже не пытался привести себя в порядок, ибо знал, что выгляжу ужасно – словно упырь, испивший жизненные соки, или… как жертва, только что подвергшаяся нападению кровожадного монстра. Кожа моя была мертвенно-бледной…покрытой непонятными красноватыми пятнами…
Ночь… она сгустилась надо мной, словно пропитанный могильной сыростью саван, лишая последнего глотка здравомыслия. Лихорадка терзала мои кости, проникая в самую суть моего естества, обращая кровь в ледяной свинец. Я жил в той вечной секунде, когда рассудок, словно хрупкий корабль в бушующем океане, не мог противиться натиску демона, что в тот злосчастный день ворвался в мой разум. Порождение адской бездны, оно наблюдало за моим падением с бесстрастной жестокостью, присущей лишь тем, чья природа коренится в бесконечной тьме. Ибо что им, этим чудовищам с когтистыми лапами, до судьбы человека, обреченного корчиться в предсмертной агонии? «Успокаивающий эликсир», так ласково нареченный в моем помраченном сознании, оказался лишь дьявольской ложью, отворившей врата к непоправимому. И кто мог предвидеть, во что обернется роковой миг, когда я, обессилев, откажусь от его смертоносного объятия? Он подчинил меня, как раба, лишив воли перед той призрачной жидкостью, что ныне предстала передо мной воплощенным ужасом, предвестником грядущего кошмара…
Отовсюду, словно из могильных склепов, возникали лица, ухмыляющиеся над моим жалким состоянием. Я видел их… эти призрачные маски преследовали меня на каждом шагу, изгибаясь в гротескном танце безумия, заставляя судорожно метаться в тщетной попытке смахнуть их с глаз долой. Они шептали мерзости, что леденили кровь в жилах, вызывая нестерпимую тошноту в душе. Эти черти, порождения моего собственного разума, отравленного дьявольским зельем, превращали реальность в кошмарный калейдоскоп.
Больше не мне решать, о чем думать… и этот хаос, что воцарился в моей голове, служил тому зловещим подтверждением. О, как терзаю я себя за тот непоправимый вред, что причинил своему драгоценному Лоренцо. Боже… если бы он только мог представить, как я виновен перед ним, как проклят за то, что принял его за воплощение тьмы.
В тот момент, когда он приблизился ко мне, дабы узнать о моем состоянии, я был словно в полузабытьи. И не мог даже представить, что этот человек, дороже золота, превратится в моих очах в нечто ужасное, демоническое. Его глаза сверкали холодным, неживым светом, словно отражали пламя преисподней. Мне казалось, что сама Смерть явилась за моей душой, облаченная в маску моего лучшего друга. Одурманенный ужасом, захлестнувшим меня изнутри, я судорожно потянулся к тумбе, стоявшей у изголовья кровати. Схватив лезвие, что поблескивало серебристым острием в тусклом лунном свете, сжимая рукоять, я, повинуясь безумному импульсу, попытался замахнуться… но что мог сделать слабый телом человек против такой крепкой, могучей фигуры, как Лоренцо?
Он молниеносно схватил мое запястье своей ладонью, словно стальным обручем, и со злостью, смешанной со страхом, уставился на меня.
— Корнелиус…! — воскликнул он, прерывисто дыша, словно раненый зверь. — Что ты творишь…?! Опомнись! Думай головой, ради всего святого!
— Прости… — прошептал я, сомневаясь, что Лоренцо вообще слышит меня, ибо в глазах моих он был одержим бесом, — прости… прости меня, Лоренцо. Я прошу тебя… вернись! Вернись…вернись!
Воочию глядел я на него, тогда как он, словно парализованный незримым ужасом, не мог отвести взора от той бездны, что зияла во мне. Осознав, что со мною дела неладны, он сдернул нож с моих трепещущих рук, и в тот самый миг пелена непроглядной черноты опустилась на мои очи. Не видел я боле ничего, кроме бездонного мрака, что, подобно савану, обернул мою душу в свой ледяной туман. Чувства мои угасли, словно догоревшая свеча, однако я все еще слышал голоса… хор зловещих шепотов, что преследовали меня с той самой ночи, когда лихорадка впервые вонзила свои ледяные когти в мои кости. Но, что еще горше, среди этих голосов я различал и голос Лоренцо, мой несчастный, мой любимый Лоренцо… Не мог я и в самом страшном бреду вообразить, что демоны эти могли унести его с собою, обратив в свою гнусную марионетку. Однако я ясно слышал его отчаянные крики, его умоляющие воззвания, которые он, казалось, изрыгал из самой глубины своей истерзанной души.
— Корнелиус! — окликал он меня, — Корнелиус! Опомнись, молю! Что ты творишь?!
Но я едва ли мог расслышать его, ибо полчища голосов, словно стая воронов, перекрывали его призывы, глушили его страдания. Мой разум был окутан густым туманом, сквозь который смутно проглядывали лишь осколки реальности. И не мне, проклятому безумием, выпадет участь винить кого-либо за то, что произошло в эту злосчастную ночь. Лоренцо сам оказался объят леденящим страхом – тем страхом, который я в последний раз видел в его глазах в тот миг, когда он отбросил кинжал, вырванный из моей одержимой руки. Я и помыслить не мог о самоубийстве, и даже не помню, чтобы хоть когда-то в моей душе возникала подобная мысль. И тогда, объятый нечестивой яростью, я злобно взглянул на то чудовищное подобие, которое, помутившись рассудком, я узрел вместо Лоренцо. Вдруг он вскрикнул, словно смертельно раненый, и из его груди вырвались протяжные, мучительные стоны. Я едва помню те секунды, когда его голос из злобного превратился в ослабленный, пораженный неумолимой болезненностью, и мне оставалось лишь с ужасом гадать, какое непоправимое зло я сотворил, даже не имея над собою и малейшей власти.
— Корнелиус…! — продолжал он окликать меня, тогда как самого меня, словно дикого оборотня, в момент его зверства в полнолуние, то бросало в ледяную пропасть, то опаляло неумолимым жаром. Эта заразная скверна текла во мне, словно отравленная кровь, а может, мое тело уже и не принадлежало мне, а было лишь оболочкой, захваченной диким, звериным началом.
Как только я лишился чувств, окончательно потеряв и жалкие остатки власти над своим телом, я с невыразимым ужасом вспоминаю те последние мученические минуты, которые лились, словно бесконечная вечность. Я помню нечто холодное, напоминавшее грубую деревянную рукоять, что обвивала моя ладонь в то мгновение. Я помню леденящий холод, веявший со всех сторон, и как я ощутил, что несусь куда-то в неизведанном, безумном порыве. Я словно бежал от наваждения, от того самого призрака, что призвал за собой тот пьянящий, проклятый эликсир. От той твари, что злобно взирала на меня, даже когда я не ощущал ее зримого присутствия. Мне чудилось, что нынче должен наступить конец моим мучениям, ибо потом, когда нечто под ногами моими оборвалось, я понял, что… неудержимо лечу вниз. Вперед… к острым, словно клыки хищника, камням…
Едва разомкнул я веки, как ощутил жгучую боль от пощечин, что градом обрушивались на мои щеки. Смутно осознавая происходящее, я узрел перед собою Лоренцо, чье лицо исказилось гримасой муки. В тот же миг я заметил, как правое плечо его алеет от хлынувшей крови, что, подобно багряному ручью, стекала вниз, окрашивая его одежду в цвет вечной скорби. Лишь с неимоверными усилиями, сквозь пелену помрачения, он сумел хоть немного привести меня в подобие чувств. Однако этого было недостаточно, дабы сознание мое вернулось в свою обитель. Разум мой потускнел, словно свеча, догоревшая до своего основания, и я лишь безучастно взирал на разворачивающуюся перед моими очами трагедию бездумным, непонимающим взором, словно все это происходило не со мной, а с… Лоренцо.
И едва я смог хоть что-то осмыслить, как с немыслимым изумлением узрел, что позади Лоренцо, на грубо сколоченных деревянных носилках, несут нечто, смутно походившее на труп. Когда же я увидал край полотна, свисавшего из-под запачканной ткани носилок, что напоминал подол женской юбки, тогда завеса, наконец, приподнялась над моим помраченным разумом, и страшная истина стала мне ясна. Вместе с тем, мой взгляд зацепился за нечто отвратительное, зиявшее у головы той несчастной дамы, что пала жертвой моим неосторожным, потерявшим контроль рукам. Это было нечто ужасное, торчавшее прямо из ее пробитой темени. Кровь, словно проклятая роса, продолжала капать с той области, и я тщетно пытался угадать, что же это такое. И смог я разгадать эту страшную загадку лишь тогда, когда доктор, с тяжелым вздохом, едва отодвинул проклятое полотно, являя взору моему обезображенный облик несчастной. И, к моему дичайшему испугу, я осознал, что тот ледяной холод дерева, который доселе преследовал меня, оказался ничем иным, как рукоятью кирки, и что теперь она, словно орудие самой Смерти, пронзала голову убиенной насквозь, уродуя ее до такой степени, что даже я, ослепленный ужасом, не смог разглядеть ее прежних черт. Глаз ее был пробит холодным железом того зловещего орудия, словно сама Судьба лишила ее возможности увидеть грядущий кошмар.
Одно я тогда помнил совершенно отчетливо, как вновь лишился чувств, и помню это до сих пор, словно клеймо, выжженное на моей душе. Что я лежу на руках у Лоренцо, лихорадочный, измученный болезнью, но несущий на себе еще и тяжкий груз убийцы. Что на мне, проклятом, теперь разбрызгана кровь неповинной души, чья голова зверски пробита киркой. И что я никогда, никогда больше не притронусь к этому дьявольскому эликсиру, что превратил меня в чудовище, способное на столь непостижимую жестокость. Никогда больше не позволю тьме овладеть моей душой.
Никогда больше…
Тьма, и больше ничего…
24
